Глава 24. Чужой дом

Дыхание па́ром, скрип снега под ногами и мороз, пробирающий до костей. Если бы не реальная, увиденная собственными глазами цель – крыша чьего-то дома – я бы, наверное, уже отчаялась и начала думать, что мы оба сгинем в этих чёртовых бесконечных горах и еловом валежнике, так и не добравшись до людей.

Но чем выше мы поднимаемся, тем холоднее становится, и тем реже окружающий нас лес. И люди уже близко: дом, виднеющийся сквозь редкие еловые ветви, срублен далеко не топором. В нём несколько уровней, высокие узкие окна, балконы и террасы. Лес в округе вырублен, и на освобождённой территории ничего нет, кроме ровных стриженных кустов, то тут, то там, а большая её часть – просто пустырь.

Чем ближе мы подбираемся к высокой кремовой стене, тем крепче сжимаются пальцы вокруг моей ладони.

– Эй! Есть тут кто? – вначале негромко спрашивает Альфа.

Никто не отвечает, и мы оба напряжённо вслушиваемся в окружающую нас тишину. Даже снег бесшумно пролетает мимо замёрзших щёк и ложится на белый настил вокруг.

– Есть тут кто живой? – уже громче вопрошает Альфа.

Внезапный треск заставляет наши головы запрокинуться: крупная белоголовая птица сорвалась с ветки и, тяжело взмахивая крыльями, набирает высоту. Снежная шапка, соскользнувшая с еловых иголок, рассыпается на комки и те шлёпаются нам под ноги.

– Орлан… – тихо объясняет мне Альфа. – Кроме него, похоже, здесь никого нет. Нам придётся войти без позволения.

Мой желудок сжимается в ответ на это предложение: в доме должна быть хоть какая-нибудь еда.

Входная дверь заставляет нас остановиться. И дело совсем не в том, что на ней замок, а в том, что одно из четырёх узких толстых стёкол, украшающих её, выбито. Площадка перед дверью вся запорошена снегом – нигде не видно никаких следов.

– Подожди здесь, – приказывает Альфа.

Он приближается к двери и с силой ударяет по ней кулаком.

– Эй, хозяева! Есть кто-нибудь дома?

Однако ответа не дожидается, дёргает за ручку, и дверь легко отворяется сама. Альфа входит без промедления, я решаю тоже не дожидаться приглашения.

– Не спеши… – шёпотом предупреждает меня Альфа, сто́ит мне с ним поравняться, и выпрямленной рукой преграждает путь.

Комнаты огромны, хоть и сделаны из хорошо обработанного дерева, но почти полностью пусты – мебели практически нет, однако повсюду валяются щепки и остатки дорогой рваной ткани.

– Они бросили дом и забрали мебель… – вслух соображаю я.

Это плохо, это означает, что никакой еды мы тут не найдём, но и сам дом – это уже удача, потому что Альфа сможет, наконец, охотиться. Сложно привыкнуть к роли гири, привязанной к его ноге, однако выбора у меня никогда не было. Дом – это такое место, куда Альфа может на время скинуть свою гирю и добыть для неё и для себя самого что-нибудь съестное.

Резким движением Альфа сбрасывает с головы капюшон и убирает волосы с глаз. Он напряжённо вглядывается в холодную пустоту дома, а я, как водится, в самый для того подходящий момент беспокоюсь о его слишком сильно отросшей чёлке. Она давно уже мешает ему видеть, но стричься ножницами для ногтей он отказывается, и мачете его тоже не устраивает, а что если связывать её в пучок на макушке?

– Что? – смотрит вопросительно на меня.

И только в этот момент я осознаю собственную ладонь в его волосах.

– Ничего. Кухня там, – киваю я в противоположном направлении.

– Знаю. Вначале осмотрим это место.

Даже если бы я и захотела вырваться, не смогла бы – он таскает меня за собой по комнатам, крепко держа за руку. Я не сопротивляюсь, но в голове зудит только одна мысль: может, здесь всё же есть хоть какая-нибудь еда?

Дом действительно оказывается безлюдным, и единственное место, где сохранилась вся мебель – кухня. Великое множество шкафов, формирующих её стены, заставляет моё сердце забиться чаще, как и разбросанные повсюду грязные банки из-под консервов, однако полки пусты. Всё, что осталось несъеденным – это бумажный нераспечатанный пакет в самом дальнем углу самого нижнего ящика с надписью: «Мука для выпечки. Неотбеленная».

Дрожащими от нетерпения руками я разрываю плотную бумагу чтобы убедиться: это действительно мука, и мы можем её съесть.

– Испечём лепёшек? Я видела камин в самой первой комнате… но не помню, была ли там полочка для выпечки… – соображаю вслух я.

– Не было.

– Когда ты успел заметить?

Вместо ответа Альфа бросает на меня недоумённый взгляд.

– Это кухня и здесь есть плита… значит, должен быть способ её включить.

Он снова хватает меня за руку, и мы спускаемся в полуподвальное помещение, в которое уже заглядывали раньше. Это неприятное место, всё состоящее из монстро-подобных агрегатов и выползающих из них щупалец труб и проводов.

Альфа исследует всё это молча, оставив наконец мою руку в покое.

– Может, я пока тесто попробую замешать? – считаю правильным предложить. – Вода ещё осталась у меня в бутылке…

– Нет. Стой здесь.

Я понимаю, что он очень занят, стараясь разобраться в страшной технике, но мне не нравится его сверх меры командный тон.

– Почему? – напираю я в его же манере.

Он прерывается, бросает на меня короткий взгляд, и уже мягче просит:

– Пожалуйста, побудь со мной!

– Я есть хочу как… как…

– Знаю. Я тоже. Но это не повод оставлять тебя одну.

– Тут никого нет кроме нас!

Я не произношу тут же пришедшее на ум слово «паранойя» – вдруг обидится.

Альфа замирает на время, словно никак не решит, говорить или нет.

– Почему ты всё время исключаешь меня из информационного поля? – как-то пискляво вырывается у меня.

Я уже давно накопила к нему массу претензий, связанных главным образом с его отношением ко мне, как к кому-то неразумному и требующему вечной и даже примитивной опеки.

– Я понимаю, что сильно умом не блещу, но оставляя меня без знаний, ты не даёшь мне даже шанса… как-то вырасти!

Альфа не бросает крутить ручки и нажимать на кнопки – словно я и не выкатила ему свою самую большую обиду на сегодняшний день. Он долго осматривает помещение, затем, сняв с толстой полки один из множества белых пластиковых бочонков с желтоватой жидкостью, откручивает крышку и аккуратно вливает всё его содержимое в небольшое отверстие самого страшного агрегата. Затем, не спеша закрыв это отверстие и отставив пустой бочонок в сторону, нажимает на кнопки и берётся за рычаг, вначале осторожно нажимает на него, затем резко дёргает на себя.

Одновременно с глухим гулом и жужжанием в полумраке полуподвала внезапно загорается яркий свет, а я аж дёргаюсь от неожиданности. Самое время спросить, что происходит, но от испуга у меня склеились зубы.

Альфа берёт меня за руку… ласково. И также ласково выводит из комнаты, предварительно нажав на выключатель на стене, чтобы погасить свет.

– Это электрический генератор, – объясняет мне, как только мы удаляемся от шума на достаточное расстояние. – Видишь ли, кто-то спалил в камине всю мебель, но не использовал топливо для того, чтобы включить систему отопления и электричество по всему дому.

– Это означает, что и еду из шкафов съел не хозяин этого дома?

– Означает.

Моя спина покрывается пупырышками и волосы на затылке встают дыбом. В эту секунду я сама вжимаю свою ладонь в руку Альфы с такой силой, что ему, наверное, больно.

– Мне сейчас понадобятся обе руки, – говорит он мне, улыбаясь. – На время!

Чтобы запихнуть уцелевшую диванную подушку в дыру, оставшуюся в двери после того, как из неё выбили стекло, действительно лучше использовать обе руки.

Röyksopp – Remembering the Departed

Мне сложно объяснить даже себе, почему в этом моменте я испытываю не голод, а тепло, идущее откуда-то изнутри, и непреодолимую тягу к двум мужским рукам. Он ещё более голоден, чем я, он устал, у него замёрзли пальцы и сил стало вдвое меньше, и поэтому его руки медлительны в том, что делают. Но они делают. Они всегда, в любой ситуации, при любом самочувствии и при любых всплесках моих эмоций, будь то страх, негодование или отчаяние, делают: двигают, ведут, придерживают, поддерживают, кормят, греют, ласкают, успокаивают. Даже запускают генератор в доме, изуродованном кем-то, кому хватило ума вломиться в чужое жилище, изуродовать его, но не удалось разобраться со страшной на вид, но такой полезной машиной.

Плита на кухне работает от электричества, и конфорки нагреваются практически молниеносно. Печь лепёшки на таком агрегате проще простого. Каждую мы делим пополам, едим, обжигаясь, ждём следующую и снова едим, обжигаясь.

Генератор в этом доме – его сердце. От сердца по проводам бежит электрический ток, по трубам вода, по комнатам – тепло и уют. Но пить воду из труб Альфа не позволяет, поэтому нам приходится снова выйти на холод и проделать довольно долгий путь к источнику, чтобы наполнить и свои фляги, и все переносные ёмкости, какие нам удаётся найти в доме. Я замечаю, что мы забираем самое ценное с собой, а вернувшись, снова осматриваем каждый угол. Вопросов больше не задаю.

В этом доме слишком много спален, но самая странная из них – на самом верху, в мансарде. Здесь сохранилось больше всего мебели, в том числе и круглая кровать посередине, а рядом с ней – в нише с маленькими окошками – огромная ванна. Повсюду на выступах расставлены подсвечники, на стенах развешены картины, на одной из которых изображена обнажённая женщина в цветах и склонившийся над ней мужчина. Изображение как будто мне знакомо, и с ним что-то не так. Но самое интересное здесь – это огромное зеркало на потолке. Я буквально залипаю в его отражении: у меня действительно синие глаза, а ещё острые скулы и подбородок, потрескавшиеся губы. Хуже всего в уголках рта – здесь ранки не заживают уже давно.

Альфа внимательно исследует каждую комнату, в итоге, выбирает небольшую, расположенную на втором этаже. Её окно выходит на козырёк, накрывающий крыльцо, а за узкой дверью внутри самой комнаты обнаруживается ещё одна комнатка поменьше. Альфа протягивает руку и нажимает на выключатель, но даже при ярком свете я не сразу соображаю, что это.

Альфа снова что-то нажимает, и с потолка в комнатке начинает литься вода, а от воды клубами подниматься пар.

– Дом ещё не разогрелся, – объясняет он. – Холодно, поэтому столько пара.

Я протягиваю руку и с замершим сердцем убеждаюсь в том, что вода действительно горячая.

«Это же душевая!» – осеняет, наконец, меня. То, как воспоминания всплывают, иногда с трудом протискиваясь сквозь щели в том, что случилось с моей памятью, похоже на волшебство, на магию. Моя ладонь, мои пальцы и тёплая, почти горячая вода, льющаяся на них откуда-то сверху – дежавю. Глаза на мгновение закрываются сами собой, потому что в памяти внезапно всплывает ощущение горячей воды, обнимающей всё тело. А сразу вслед за ним до странности мимолётное воспоминание прикосновений к коже и… возбуждение.

Из транса выводит шум – это Альфа двигает белый с узкими дверцами шкаф. На каждой из них изображён голубой воздушный шар с корзинкой, наполненной животными. Такие же шары нарисованы и на стенах.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Альфа молча продолжает двигать шкаф, пока тот полностью не закрывает собой входную дверь.

– Это чтобы мне спокойнее спалось, – объясняет, наконец, и подходит к окну, чтобы ещё раз взглянуть на козырёк.

Я понимаю, что комната выбрана из стратегических соображений: в ней единственной нашлась мебель, способная забаррикадировать дверь, как и выход на случай, например, пожара.

– К козырьку можно приставить лестницу… – предполагаю я.

– Можно, – согласно кивает Альфа. – Только её нигде нет. Предполагаю, в камине она сгорела одной из первых.

– А если где-нибудь припрятана ещё одна?

– Думаю, уверен, что услышу его раньше, чем он сможет сюда забраться. К тому же, козырёк весь обледенел. Тут только один путь – выход, но не вход.

Про холод снаружи, щипающий за щёки, я совсем позабыла. А ведь Альфа прав – вечером начался дождь, плавно переходящий в снег, и всё, что намокло, обледенело. Этот, так вовремя найденный дом, возможно, сегодня спас наши жизни.

Альфа снова заглядывает в душевую и объявляет:

– Уже достаточно тепло. Давай, – кивает мне.

Когда воспоминания об ощущениях превращаются в сами эти прекрасные ощущения, мой мозг тайно решает дилемму: «Что лучше: горячий душ или термальная купель в сердце индантреновой долины?». Там было красиво, как в сказке, и нереально, как во сне, а здесь – тепло, безопасно, и как-то… уединённо. Но и там, и тут есть главное – то, как гулко бьётся моё сердце, когда мои же пальцы осторожно скользят по красивым изгибам мышц, когда всё моё тело само собой льнёт к его телу. Это сила, это тяга, которой невозможно противостоять. Даже если очень захочется, даже если очень будет нужно, никаких сил не хватит.

Carbon Based Lifeforms – World Of Sleepers

Свет, рвущийся в комнату свозь большое окно, ослепительно ярок – начался новый день, и он будет солнечным, хоть и до невозможности коротким. Зрачки Альфа похожи на крошеные чёрные иголки, а вот тёмный густой мёд вокруг них на красивый северный камень – янтарь.

– Я вспомнила! – сообщаю ему. – Эта картина наверху – это копия. На оригинале мужчина одет в дорогой плащ, а женщина в цветы.

– Гюстав Климт «Поцелуй», – шёпотом подтверждает Альфа.

Его губы тоже потрескались, как и мои, но всё равно неистово вчера целовались, как и мои. И сейчас тоже целуют. Нежные, тёплые.

– Целоваться же только в конце дня можно! – напоминаю им. – В качестве награды…

– К чёрту правила, – отвечают они.

И снова целуют. Неугомонные.

А мир за окном преобразился – из серо-зелёного стал полностью белым, ослепительно снежным. Лес вокруг дома весь засеребрился, а поле перед ним накрылось ровным покрывалом.

Из дома мы не выходим – воды ещё вчера набрали достаточно, а Альфа даже не пытается охотиться. Я понимаю, что ошиблась: этот дом согрел нас, но он далеко не гарантия безопасности, поэтому гиря продолжает висеть на ноге единственного в нашем тандеме добытчика. Или… может, он всё-таки прав, и мы действительно, семья? Причём, уже очень давно.

Я дважды пеку лепёшки, и мы питаемся только ими. Запас муки, и без того небольшой, тает на глазах. Можно сказать, еды у нас максимум на пару дней, не больше.

Единственное, что удалось сделать за весь этот день Альфе – это установить фанеру вместо выбитого в двери стекла, заколотив её для надежности ещё и досками. Всё остальное время он спит, лишь изредка просыпаясь, чтобы спросить, как у меня дела, и напомнить, чтобы на улицу не выходила. Да мне бы и не пришло это в голову: слишком странное тут место, да и кроссовки промокнут сразу же.

Ближе к вечеру, уже не первый час глядя на спящее лицо Альфы, я вдруг осознаю, что он не охотится не только потому, что не хочет оставлять меня одну, но и потому, что у него просто нет на это сил. Ночью, в душе, я вижу его совсем другими глазами: он изнурён побольше моего, потому что недоедает уже давно.

Он засыпает сразу, несмотря на то, что спал весь день, а я ещё долго не могу уснуть – от мыслей в голове стоит гул. Я устала, но хуже всего чувство вины, настолько тяжёлое, что ощущается даже сквозь полное неведение, будто я во многом виновата и даже в том, о чём никогда не узнаю.

Мня будит шум, точнее, звук удара где-то за стеной. Первая же мысль – разбудить Альфу, но полная тишина в комнате и в доме останавливает. Я долго прислушиваюсь, с усердием вглядываюсь в темноту, но шум больше не повторяется, и единственный ответ, который напрашивается сам собой – мне всё приснилось.

Довольно долгое время спустя – час, может быть, или больше, когда я начинаю потихоньку проваливаться в дрёму, за шкафом, подпирающим нашу дверь, отчётливо слышатся шаги, осторожные, медленные. От ужаса я перестаю дышать, и снова порываюсь разбудить Альфу, но от страха челюсть сковало.

– Мы в безопасности! – шёпотом сообщает мне его голос. – В полной.

Ну как же, его ладонь, как и всегда, прижимается к моей груди, ну или меня прижимает к нему, удерживая за грудь – не важно. Важно то, что даже если бы за дверью не слышалось шорохов, Альфу разбудило бы одно только биение моего сердца – оно словно кувалдой лупит меня по рёбрам. Мне кажется, его слышно на весь дом.

– А где он был всё это время?

Альфа отвечает не сразу.

– Где-то. Очевидно, есть у него сухое и надёжное место.

Потом, вздохнув, добавляет:

– Спи спокойно. Завтра мы пойдём дальше.

Само собой, я не сплю – это абсолютно невыполнимая задача, хоть Альфа и повторяет ровно тысячу раз, что мы в полной безопасности, он рядом, и у него всё под контролем, а я должна выспаться. Моё сердце неустанно сожалеет об остатках муки на кухне – надо было забрать их с собой.

Под утро я всё-таки засыпаю в сожалениях, и в них же проходит мой тревожный, короткий сон.

Бассейн. Грязный. В нём плавают почерневшие тополиные листья. Человек, которого я ощущаю почему-то своим отцом, прыгает в него одновременно с множеством других людей – их просто толпа, кишащие головы повсюду вызывают беспокойство и тревогу. Спрыгнув в воду, они почти сразу начинают вылезать из неё, вскоре появляется и мой отец, а с ним приходит короткое облегчение. Короткое, потому что его руки пусты, а я знаю, в них должен быть мой сын.

Я отчаянно кричу его имя и изо всех сил вглядываюсь в тёмную воду бассейна. Жизнь того, кто жизненно важен для меня, зависит только от моей внимательности – найду ли его? Тревога быстро перерастает в панику. Его нет – он сгинул где-то в темноте, потому что я доверила его кому-то кроме себя. Я виновата. Моя вина в том, что руки пусты, а им нужна, как воздух, тяжесть моего ребёнка.

Но я нахожу его, вижу, наконец. Мои ладони трясутся, из глаз льются слёзы, в сердце смесь из радости и ужаса, потому что его лица не видно – оно под водой, а значит, он всё это время, довольно долгое, нудное, страшное, не дышал.

Мои цепкие руки становятся длинными, словно рельсы, хватают его и сжимают крепко. Он совсем ещё маленький, мой мальчик, у него светлые волосы, как у меня, но он не дышит, его лицо совсем синее. Но он всё ещё жив – я вижу это в его глазах и бросаюсь от одного человека к другому и кричу, молю о помощи, протягиваю каждому из них его маленькое тельце, но люди прячут глаза. А я не помню, убей не могу сообразить, как же мне его спасти.