Глава 9. Остров тепла и уюта

Lykke Li – 5D

– Ты какую себе выбрала?

Я не ожидала вопроса. Думала, вернее, не сомневалась даже, что мы будем спать, как обычно, вместе. Его нежелание делать это может быть только следствием произошедшего на поляне, не иначе. Хоть он и утверждал не далее, как час назад, что отсутствие у меня сексуальности с лихвой восполняется заслугами на совсем ином, «опасном» уровне.

– Ну логично же, – рассуждаю я вслух, – что бо́льшему по размеру человеку будет удобнее на бо́льшей по размеру кровати.

Он кивает – ему тоже никогда не требуется объяснять дважды – и принимается двигать кровати.

– Что ты делаешь? – вопрошаю.

– Меняю их местами. У трубы тебе будет теплее.

– А ты?

– А мне и так нормально.

Очень плохо, что тебе «и так нормально». Я собираю всю волю в кулак, чтобы не скомпрометировать себя, не дай бог не показать, как сильно меня расстроило это его: «Ты какую себе выбрала?».

Я впервые в жизни – в осознанной, по крайней мере – укладываю голову на подушку. Вот, что означает удобно! Вот, что означает тепло и уютно! Но сна всё равно нет. Разве можно ему быть, когда у другой стены в гордом одиночестве лежит так сильно мне необходимый, пахнущий земляничным мылом человек?

– Холодно, – жалуюсь.

Но он делает вид, что не слышит. Упёртый, со скверным характером, мстительный Вожак.

И в качестве последней попытки воззвать к его совести я громко вздыхаю.

– У меня кровать шире, – тихо предлагает он.

Меня не нужно приглашать дважды. Особенно, когда я осознаю свою оплошность и остро нуждаюсь в том, чтобы она была исправлена.

SKAAR – Scientist

Дождь порывами хлещет по толстому стеклу, ветер подвывает где-то у самой верхушки маяка, но самое страшное – мощные удары волн о стену скалы, на которой стоит его башня. Их сила так велика, что пенистые брызги иной раз долетают до окна и стекают по стеклу, словно оно – иллюминатор какого-нибудь корабля.

Я поднимаюсь, чтобы перелечь к Альфе, но прежде решаю заглянуть в окно. Видно, как ни странно, очень хорошо: и сизое небо, и тёмную бездну океана и то, с какой мощью разбиваются его массивные волны у самого подножия, как со скоростью взлетает кверху вода.

– Обалдеть… – шёпотом восхищаюсь я и разворачиваюсь, чтобы позвать Альфу полюбоваться на стихию, разделить мой восторг.

Но произнести не могу ни слова, из-за того, как он на меня смотрит. Его поза – он полулежит, заложив одну руку за голову, а второй почему-то вцепившись в край кровати – ни о чём существенном мне не говорит.

– Что? – спрашиваю.

– Нам нужно поговорить, – объявляет он, и мне даже видно, как блестят в полутьме его внимательные глаза.

Внезапно я понимаю, что стою в одних трусах и футболке, хотя чего он у меня не видел, если задуматься? Я спокойно подхожу и усаживаюсь на край его кровати.

– Там страшно красиво снаружи, – сообщаю ему. – В смысле, и страшно, и красиво в то же время.

– Так бывает, – согласно кивает он и тоже поднимается. – Ты же… слышала, что сказала Альфия?

– Когда?

– Вчера.

– Она много чего говорила.

– Ты знаешь, о чём я.

– Нет, не знаю, – вру, конечно, но зачем вообще он затеял этот разговор?

– Я не хочу недосказанности и ненужных мыслей. Никаких дрязг не хочу, не хочу ничего плохого между нами, тем более если это плохое – чьё-то враньё. То, что она сказала – ложь. Никогда этого не было.

– Не было? – как попугай повторяю я.

– Ну, если только я был без сознания. Но насколько помню, оно всегда было при мне, а сплю я чутко.

Альфа сморит в глаза, и мне не нужны его объяснения.

– Знаешь, – говорю ему шёпотом, – мне мальчик приснился. Лет десяти… может, одиннадцати. Несколько раз это было.

Его глаза загораются, поэтому я продолжаю:

– Этот мальчик вечно куда-нибудь лезет – ну просто в каждой дырке затычка – и вечно что-нибудь добывает: то ящерицу, то паука, то медузу, то яблоко с самой макушки дерева. И всё это – всю свою добычу он приносит мне: и морского конька, и маленькую рыбку, и огромного оранжевого краба с четырьмя круглыми пятнами, и жёлтый кривой цветок с самой вершины полуразвалившейся стены старинного жёлтого замка. Никому другому не приносит, только мне! Я собираю все его трофеи… все достижения и… успехи.

Его лицо меняется до неузнаваемости: усталость и угнетённость исчезают, а вместо них рождается воодушевление, граничащее с восторгом. Теперь Альфа смотрит на меня, как на сказку, в которой один поворот сменяется другим, а любимый персонаж всех побеждает самым неожиданным образом.

Внезапно он касается моего рта, проводит пальцем по краешку губ, и мои глаза закрываются сами собой. Альфа прижимается своим лбом к моему и шёпотом говорит:

– Прости за сегодня.

Мне становится тепло-тепло: не только физически, но и как-то по-другому.

– Это ты меня извини, – тоже шёпотом прошу я. – Ты знаешь намного больше меня и больше помнишь. Просто дай мне прийти ко всему своим ходом.

– Я бы всё равно тебя не тронул! – с чувством признаётся он. – Не здесь и не сейчас. Просто я… не сдержался немного. И устал. Очень.

– Не сдержался? – зачем-то спрашиваю у него я.

Его живот такой худой, что стал плоским и твёрдым, как доска, которую он делал из ели. Джинсы на нём едва держатся. Даже с ремнём их пояс так сильно отходит от его тела, что под него легко можно проскользнуть рукой.

Я только слышу, как резко меняется его дыхание, а ещё через мгновение он хватает моё запястье. Я мгновенно пугаюсь сама того, что сделала. Вырвав руку из его захвата, спешу отодвинуться подальше – мне кажется, я могу об него обжечься, даже если просто рядом сидеть буду, не прикасаясь. У меня краснеют щеки, жар приливает груди, расползается на шею и уши.

– Извини!

Господи, стыдобище-то какое.

– Не извиняйся.

Мои руки сами закрывают моё лицо.

– Чего ты? – спрашивает он и как-то нервно приподнимается.

– Стыдно.

– Чего ты стыдишься?

Теперь в его голосе возмущение, и я перестаю понимать, что происходит. Альфа отдирает руки от моего лица с вопросом:

– Почему тебе стыдно?

– Я не знаю. Это твоя территория, а я вломилась без приглашения. Не знаю, что на меня нашло. Очень стыдно. Ещё раз извини!

Теперь он, вообще, улыбается.

– Есть моменты… Вернее, обстоятельства, при которых частные территории перестают быть частными, – вдруг говорит. – Это как раз такой момент и извиняться нужно мне. Просто, я не уверен, что смогу… остановиться, и только по этой причине не разрешаю себе… много чего, хотя воздержание даётся с трудом.

– Ты хочешь много чего?

– Даже не представляешь, как сильно.

Я целую его в шею, сообщая этим то, о чём не осмеливаюсь попросить словами. Но он снова каменеет. Напрягается так, словно я его же стрелой целюсь ему в лоб. Мне ничего не остаётся, кроме как прикинуться невинной в своих намерениях: обнимаю его грудь – это уже привычный ему жест, и уткнувшись носом в плечо – это тоже ему знакомо, с чувством зеваю.

Он расслабляется.

– Альфа… – решаюсь, когда темнота сгущается настолько, что он не разглядит выражение моего лица даже если захочет.

– Ум?

– Что такое… секс?

В темноте у него есть время подумать. Я ведь тоже не в состоянии ничего разглядеть.

– Секс, это когда я трогаю тебя, и тебе это приятно настолько, что ты просишь меня не останавливаться и сделать больше.

Это объяснение производит фурор не только в моей впечатлительной душе – ритм его дыхания тоже изменился.

– Насколько больше?

Он не отвечает, но его рука сжимает мою ладонь. Я замираю, потому что не имею представления, чего от него ждать в этот момент. Мою ладонь опускают на джинсы. Едва я успеваю подумать, что за такой толстенной тканью вряд ли удастся что-нибудь понять, как сразу убеждаюсь в обратном. Этого обратного так много, что кровь приливает к моим щекам, ушам, пробирается на затылок и оттуда вдоль позвоночника устремляется ко всем самым важным частям тела.

Но мне мало. Мне хочется чего-то ещё, хоть я и не понимаю до конца, чего именно.

– Рэйчел говорила, у парней… есть… – последнее слово я решаюсь произнести только шёпотом и у самого его уха, – семена.

Он сглатывает, прежде чем, ответить:

– Да, это почти здесь.

– Почти?

На этот раз он не медлит, прежде чем сдвинуть мою руку ещё дальше и ещё ниже.

Мне приятно то, что я ощущаю. Настолько, что глаза жмурятся сами собой, словно их ослепили, хотя темнее этой ночи вообще не бывает.

– Это сейчас у нас секс? – спрашиваю его.

– Почти…

– Мне приятно. Очень, – признаюсь ему.

Он долго молчит и ничего не делает, а я снова в недоумении: ну что опять не так?

– Секс – это больше.

– Намного?

– Смотря с кем.

До меня не сразу доходит. А когда это случается, вышибает из «приятности» со свистом и грохотом. Моя рука сама собой отдёргивается от него, как от углей костра. Но он и не думал меня останавливать или хотя бы спрашивать, почему я это сделала.

Я разворачиваюсь к нему спиной и закрываю глаза, чтобы спать.

Выждав довольно приличное время, а точнее, дождавшись, пока моё желание кого-то убить приобретёт степень неукротимого, сосед по кровати резко разворачивает меня на спину и прежде, чем я успеваю заехать ему, арестовывает мои руки, ловко пришпилив их своей одной прямо у меня над головой. Дёргаться я тоже не могу – мои ноги так же безнадёжно обездвижены, как и руки. Всё, что мне осталось – это говорить, но и это не успеваю.

– В том, что я помню, есть только ты! – получаю.

Мне не приходило в голову, что он может вот так легко меня обезвредить во всех смыслах. Я не могу пошевелиться, и сказать мне теперь тоже нечего.

Остаётся только спрашивать, пока отвечают:

– И много меня?

– Очень.

– Какая я?

– Непреодолимо… сексуальная.

– Ещё какая?

– Нежная. Очень…

От его слов у меня мурашки и жар… везде.

– А в жизни? – пытаюсь себя остудить.

– Ты будешь смеяться, – неожиданно ухмыляется он, – но это всё, что я помню.

– Серьёзно? Секс – это всё, что ты помнишь?

– Угу.

Можно было оставить себе одно воспоминание – кажется, так Рэйчел говорила? А как же выживание? Помнил он или на ходу соображал? А секс… он ведь в темноте случается, как я обратила внимание в лагере.

– А ты точно уверен, что это я? – делюсь сомнениями.

Альфа приближает своё лицо и целует в губы с таким чувством, что я на мгновение забываю обо всех так сильно волнующих меня вопросах.

– Вот в такие моменты, как этот, абсолютно уверен, – отвечает он, отпуская мои запястья, а за ними и ноги. – Но, когда ты не слушаешь меня, кричишь, ругаешься, обижаешь, я начинаю сомневаться.

Я понимаю, к чему он клонит.

– А когда откидываешь мои руки – эти сомнения становятся непреодолимыми.

– Это называется манипуляцией. Если хочешь заняться сексом, так и скажи – возможно, я буду не против. Но я для себя выяснила одно: там было темно, и ты наверняка не уверен, я в твоих эротических воспоминаниях или не я, так что вполне вероятно, что мы никакая не пара, и по возвращению домой тебя ждёт жена с тремя детьми.

– А почему не тебя – муж с тремя детьми?

– Это полностью исключено. Я совершенно точно не замужем.

Мгновение в нашей комнате царит тишина, и почти сразу её рассекает такой неудержимый, что я бы даже сказала вопиюще непристойный хохот, лишённый не то что всякой деликатности, но и вообще элементарной воспитанности.

Насмеявшись и отдышавшись от собственного веселья мне, в конце концов, выдают распоряжение:

– Спи уже, не жена!

Но я не могу уснуть. Кто, вообще, способен уснуть после такого? В маленькое окно маяка снова тарабанит косой дождь, шум беспокойного океана почти у его подножия должен либо вселять страх, либо усыплять – это уж кому как, но у меня в голове все мысли… об этом. О том, что ощущали мои пальцы.

Я тихо, так тихо, что сама себе не верю, прошу:

– Покажи мне, что такое «больше»…

И в ответ получаю:

– Спи, Седьмая.

Я не Седьмая. И он прекрасно об этом знает. А я, не имея представления, что делаю, и кто меня ведёт, прижимаюсь губами к его шее на затылке – он лежит на животе, лицом к окну, макушкой ко мне. Мои пальцы зарываются в его волосы и гладят их так, как мне уже очень давно хотелось. Потом, опять же, слушая нечто настойчивое внутри себя, я прихватываю кожу на его шее зубами. В этом месте, где шея соединяется с его плечами, она солёная на вкус, но по всему моему телу расходятся импульсы приторной сладости и опадают внизу живота требовательным давлением.

Он сказал, секс – это когда ты прикасаешься, чтобы сделать себе приятно, а тому, другому, от этого приятнее вдвойне. Почему же дышать ему сейчас так сложно, если он спокоен, ни в чём не заинтересован и единственное, чего хочет – это отправить меня спать?

Наконец, он разворачивается на спину и смотрит на меня. Света нет совсем, это не лунная ночь, и даже звёзд нет, чтобы помочь мне увидеть выражение его лица. Как, впрочем, и ему не узнать, что на моём...

А может, это и к лучшему?

Я склоняюсь к его животу и, схватив зубами край футболки, отодвигаю её в сторону. Шумный выдох я принимаю как знак одобрения и позволение не останавливаться – прижимаюсь губами и языком к его голой коже. От её запаха я начинаю с трудом соображать и тоже сильно пахнуть.

Его ладонь на моей талии, рёбрах. Она сжимает вначале осторожно, потом сильнее, чем тогда, в поле. И это не просто приятно, если позволить себе… ему… нам, как он и обещал, а будоражит так, что у меня не только кожу вспучивает, но и грудь на самых своих кончиках ведёт себя вызывающе. Он ласково гладит её большим пальцем и стонет, но не тихо, как в прошлый раз, а вполне себе громко.

А потом произносит слово, точнее оно из него вырывается с протяжным выдохом, поэтому я и не могу разобрать, что же он сказал, да и не до того мне.

Его ладонь снова на моём животе, и направление её движения теперь далеко не грудь. Я замираю от понимания – теперь его черёд «исследовать» меня. Эти прикосновения возводят уровень моих знаний о человеческом взаимодействии в новую степень – магии. И он был прав: я точно умру, если он остановится или хотя бы прервётся.

И именно поэтому движения его руки не прекращаются, а замедляются. Что странно, от этой замедленности пространство вокруг меня сжимается и становится ещё гуще, я ощущаю пульсацию в своих висках и кончиках жадных, гладящих его пальцев. Маленькая комната слышит новый стон, на этот раз не мужской.

– Больше… – прошу его шёпотом в губы.

Он замирает. Похоже, решение «не здесь» и «не сейчас» даётся ему с трудом.

– Возьми… – также шёпотом и тоже в губы приглашает он меня.

И я беру. Вернее, только просовываю пальцы под ремень его джинсов, пока его поцелуи нежат кожу на моей шее, плече, щеке, за ухом... на мочке самого уха…, когда в неожиданно интимной и уже пропитанной нашими запахами комнате, вдруг раздаётся требовательный стук.

– Откройте! Откройте быстрее! – доносится из-за двери.