Глава 10. Вторжение

Альфа накрывает лицо ладонью и секунд пять не двигается. В дверь барабанят ещё отчаяннее.

– Я пойду, открою? – смею выдвинуть предложение.

Нет, мне все его доводы более чем понятны, и ко всем его логическим соображения лично у меня добавляются ещё и эмоциональные – я не выношу эту девицу с самого начала, а в последнее время просто на дух не переношу. Но снаружи ведь холодно, мокро и темно. Страшно. Она заболеет и умрёт. А внутри неё ребёнок. Ему придётся умирать вместе с ней…

– Альфа! – требую.

– Сам, – цедит он сквозь зубы, поднимаясь, наконец.

Злющий. Меня аж пробивает электрическими разрядами от его негодования. При этом, он ещё и едва тащится по лестнице вниз, а наверх, помнится, чуть ли не взлетел. Спустившись, Альфа вечность зажигает свечу на столе.

Цыпа, уже отчаявшись, перестала стучать, но, завидев свет, очевидно, пробивающийся сквозь щели в деревянной двери, тут же вновь жалобно стонет:

– Пожалуйста, откройте!

Альфа приближается, наконец, к двери, на пару мгновений застывает, потом проводит по лицу рукой.

– Ты одна?

– Одна! Альфа! С кем ещё мне быть?

Но он не открывает. Поворачивается ко мне и одними губами говорит: «Мачете». Мне не нужно повторять дважды. Он спрятал его под кроватью, я видела. А он видел, что я видела.

Десять секунд спустя я стою рядом с ним с оружием в руках, а он медленно, словно издевается, отпирает засов.

В комнату вваливается Цыпа. Мокрая, конечно, насквозь. Хуже того, с неё течёт прямо на деревянный пол, укрытый маленьким вязанным ковриком. Она дрожит и всхлипывает. По-настоящему.

– Я не хотела вас беспокоить… честное слово! Но там так холодно…

Это правда. Снаружи теперь похолодало градусов на десять. И ветрище поднялся такой, что я бы всерьёз опасалась за всех нас, если бы собственными глазами не видела, из какого прочного камня вылеплен этот маяк.

Господи, думаю, она решила, мы ей не откроем, а укрытия от дождя, видно, так и не нашла. Взглянув на Альфу, я рада признать, что и у него имеется сердце – для этого не нужно уметь видеть сквозь его рёбра, достаточно заметить глубокую складку на лбу.

– Давай, помогу, – стаскиваю я с Цыпы рюкзак. – Сейчас чай заварю, согреешься. Тут и помыться есть где… заново растопим печку и воды согреем. Можем ноги тебе в тазике попарить, если хочешь…

Я знаю, что Альфа сейчас шипеть на меня не станет. Ему и самому Цыпу жаль до слёз. Хотя нет… со слезами – это я, пожалуй, преувеличиваю.

– Я спать, – объявляет он. – А вы тут сами разбирайтесь.

– Растопить не поможешь? – прошу его я. – Жёлтая банка совсем теперь пустая…

– Там жар ещё есть, само разгорится. Дров только подбросьте.

Уже поднимаясь по лестнице, он вдруг разворачивается и, глядя мне в глаза, предупреждает:

– Дверь без меня никому не открывать!

– Ладно! – обещаю я.

– Альфия? – строго окликает он.

– Я не буду никому открывать вашу дверь, не беспокойся, – огрызается она.

В комнате уже почти светло, когда мои глаза открываются в первый раз. Альфа повёрнут ко мне затылком, к Цыпе лицом. Одна его рука свисает с кровати до самого пола, где, как я знаю, всего в паре сантиметров спрятан его мачете.

Цыпа, завернувшись в наш плед с головой, как матрёшка, спит беспробудным сном, ещё и похрапывает. Сильно я, видать, её распарила накануне.

Я зажмуриваю глаза и стараюсь не слышать её сопение. Этому навыку давно научилась, ещё когда в лесу спали, где птиц и ветер в ветвях всегда кто-нибудь перекричит, вернее, «перехрапит» из соплеменников. Вместо Цыпы перед моими глазами голый Альфа на берегу, я трогаю его плечи, грудь, руки…

Во второй раз света в комнате уже очень много, хоть и слышно, что снова дождь, а значит, солнца нет.

За мной подглядывают два шоколадных глаза. Шоколад – это лакомство, я помню. Нужно, чтобы он был тёмным-тёмным, горьким и совсем не сладким, тогда будет вкусно.

Мои губы невольно, хоть и лениво, растягиваются в улыбке – это ни с чем не сравнить, даже с шоколадом… Видеть, чувствовать, понимать, что ты – самый нужный, и главнее тебя, нет никого на свете.

Моя улыбка меняет что-то и в нём. Теперь он не просто смотрит, а гладит меня по щеке, плечу и нечаянно задевает тёплыми пальцами грудь. Я не верю в это «нечаянно». Тянусь к его шее, протискиваюсь лицом между ней и его плечом, вдыхаю, целую… и жду, что меня снова нечаянно погладят в том месте, из-за которого мы так серьёзно вчера поссорились.

И он делает это, но слишком осторожно, нежно, почти невесомо, а мне хочется большего.

И я мягко кусаю его за плечо.

– Мы не одни, – отвечает.

Да, конечно, я помню. С нами тут ещё Цыпа… что б её. Но мы ведь и не делаем ничего такого? А хочется, до безумия сильно хочется всего самого такого… большего, одним словом.

Я знаю, уверена каждой своей клеткой в том, что случится после того, как прижмусь губами к самому краешку его рта. Если бы поцеловала прямиком в губы, он бы, может, и заартачился, а так… ему тоже сразу начинает хотеться большего.

Большее, в его понимании – это съесть мой рот целиком, одновременно отрывая по куску от моих бёдер и живота пальцами. Какими же приятными могут быть прикосновения... Настолько, что малозначимым становится всё. Абсолютно всё, кроме его ладоней и губ. А ведь, начиналось всё с маленького, крохотного, почти микроскопического прикосновения к краешку его рта. Маленького, но очень много обещающего и ещё больше ждущего взамен.

– Гм-гм. Я здесь, и я вас вижу… и слышу.

Если бы я хоть немного знала Альфу, когда мы познакомились, я бы выбрала для него совсем другое имя. Всякий раз, когда его ясное и солнечное лицо до пугающего быстро меняется на пасмурное, ветреное, неумолимо надвигающееся штормом, мне приходит на ум слово Цунами.

Он с такой силой сжимает свои зубы, что я почти слышу, как крошится их эмаль. Его гибкое жаркое тело каменеет, нежность трансформируется в резкость, почти грубость. В таком состоянии, как сейчас, он не умеет находиться в горизонтальном положении, ему обязательно нужно склоняться над проблемами с высоты своего роста.

– Только скажи мне, почему ты здесь? – шипит он ей в лицо, схватив за запястье.

– Отпусти, – шёпотом просит она.

И он, словно опомнившись, отпускает.

Я, честно говоря, сама в шоке, не только Цыпа. Таким неуравновешенным никто из нас его не видел. Может, у него и впрямь с рассудком что?

– Я пойду с вами, – твёрдо заявляет Цыпа.

В этот момент она мне не то что бы нравится, но, по крайне мере, не раздражает, как обычно. Просто сейчас она настоящая, он как будто застал её врасплох, и она не успела натянуть ни одну из своих масок. А без них ей намного лучше. Естественнее так и проще. И понятно, наконец, что у неё на уме.

А может, это и не припадок у него вовсе? Намеренный ход?

– Мы же с тобой решили уже этот вопрос, – неожиданно спокойно напоминает он.

У меня руки покрываются мурашками. Что у них за игра? Что это за качели?

– Альфа, – ровно отвечает ему Цыпа, – ты можешь мне угрожать сколько угодно, и, признаю, выглядит это в моменте очень даже убедительно. Но после месяцев нашей дружбы я твёрдо знаю, что ты и мухи не обидишь.

– Это смотря, куда та муха сядет.

– Да брось. Ты даже Хромого убить не смог. А ведь он был совсем отбитым… вернее, есть, но где-то совсем далеко и не с нами. И все в деревне об этом знают, Альфа.

– Ты растрепала? И это в твоём понимании дружба?

Опять я в самом котле их взаимоотношений. Эти двое не менее близки, чем я с Альфой. Только целует он меня, а не её. И обнимает ночью.

– Ты рассказал мне, чтобы поберечь мои нервы, я помню об этом очень хорошо, Альфа. Как и всё другое, что ты сделал для меня и других. Но и я им передала это с той же целью – дать надежду. Им тоже нужно на что-то опираться, жить дальше. Тем более теперь, когда тебя нет.

– А ты понимаешь, что их шансы дойти стремятся к нулю?

– Только у тех, кто пойдёт сам. А у кого есть ты… и твои волшебные часы, доберутся в целости.

– Я бы никого здесь не бросил. Уже через пару суток тут были бы люди. Если такое, вообще, возможно… – добавляет чуть тише.

– Знаю, – кивает она. – И никогда не сомневалась. Но пусть другие остаются ждать, а я пойду с вами.

Альфа беспомощно смотрит с высоты своего роста на её маленькое, но совершенно неподвластное ему существо. Он заставил меня слушаться, а вот её не может. Она всё равно делает по-своему и просто ставит его перед фактом.

Я даже вынуждена прикусить губу, чтобы не улыбаться. Надо же, Цыпа впервые по-настоящему мне нравится.