Глава 18. Мария

Золушка на балу. Вот именно это ощущение. Только туфельки хрустальные отвалились ещё в лифте, но платье почти от феи.

Я стою у края зала, сжимая в руках крошечный клатч, одолженный у Люси, и чувствую себя так, будто меня выдернули из родной, тёплой ванны и бросили в сверкающий аквариум с акулами. Все вокруг блестят, смеются, звенят бокалами. Женщины – в нарядах, от которых слепит глаза. Мужчины – в безупречных смокингах. Я в своём синем платье, которое ещё час назад казалось мне смелым, теперь чувствую себя серой мышью, которая случайно закатилась на парад породистых лошадей.

Александра нет. Я невольно ищу его взглядом, и сама на себя за это злюсь. Чего ждать? Чтобы он вошёл и тут же нашёл, к чему придраться? «Сотрудникам «Apex Grand» на корпоративах полагается стоять с левой ноги, вы что, не читали меморандум?»

Но постепенно происходит чудо. Шампанское (я выпила один бокал, на большее не решилась) делает своё дело. Звуки музыки перестают резать слух, превращаясь в приятный фон. Я начинаю различать знакомые лица коллег – Галину Николаевну, которая подмигивает мне через зал, нескольких мужчин из IT-отдела, которые сегодня выглядят почти как люди. И я ловлю на себе взгляды. Мужские – заинтересованные, оценивающие. Женские – быстрые, сканирующие, с примесью зависти. Я опускаю глаза, но внутри что-то ёкает. Неловкость, смешанная с… да, с гордостью. Платье удачное. Волосы, которые я сегодня не стала закручивать в привычный узел, а просто распустила, лежат волнами по плечам. Я вижу своё отражение в тёмном стекле панорамного окна – стройная женщина в синем, с большими глазами. Почти незнакомая.

– Мария Сергеевна, вы здесь одна? – рядом возникает Игорь Владимирович. В его руках – два бокала, один с шампанским, он протягивает мне. Второй – с водой, для себя. – Вы прекрасно выглядите.

В его комплименте нет ни капли фальши или намёка. Есть искреннее мужское восхищение. Я благодарю, беру бокал.

– Спасибо. Вы тоже… очень праздничный.

Он действительно выглядит непривычно – в тёмном костюме, но без галстука, более расслабленно. Мы говорим о детях, о предновогодней суете. Разговор лёгкий, приятный. И в какой-то момент я, сама не понимая зачем, спрашиваю:

– А Александр Валентинович будет?

Игорь делает небольшую паузу, его взгляд становится чуть сочувствующим.

– Будет. Но ненадолго. У него… проблемы с дочерью. Ему нужно срочно улетать в Голландию.

«Проблемы с дочерью». Эти слова падают в душу, как камень в спокойную воду. Всё встаёт на свои места. Его усталость, его ярость, его взгляд на Настю – полный такой странной, дикой тоски. У него болит. Как у любого отца. Только его боль – на расстоянии в тысячи километров. И от этого, наверное, ещё невыносимее.

И тут он появляется.

Дверь открывается не со взрывом, а как-то тяжело. Он входит. В чёрном смокинге, который сидит на нём как вторая кожа. Он не улыбается. Он просто стоит на пороге, и его взгляд, как прожектор, медленно, методично сканирует зал. Он не приветствует толпу. Он ищет кого-то.

И находит. Меня.

Наши взгляды встречаются через всё пространство зала. Я вижу неподдельное, чистое удивление в его карих глазах. Широко открытые, на миг потерявшие привычную холодность. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Будто не узнаёт. В этом взгляде нет оценки, нет насмешки. Есть… удивление. И что-то ещё. Что-то тёплое, мгновенное, как вспышка. Оно длится долю секунды, но я ловлю его всей кожей.

Он медленно кивает. Не знаю, мне или Игорю, который стоит рядом. Потом отрывает взгляд, и маска возвращается. Он делает несколько шагов в зал, его окружают люди. Игорь, извинившись, идёт к нему.

А меня в это время приглашает на танец молодой парень из маркетинга. Я соглашаюсь, потому что нужно куда-то деть руки и отвлечься от странного чувства – будто меня только что обожгло лучом прожектора и отметило. Танец лёгкий, веселый. Потом ещё один. И ещё. Я кружусь, смеюсь, отвечаю на комплименты, и внутри меня происходит странный переворот.

Обида на Диму, который выдернул меня из моего уютного мирка и бросил в эту бурю, вдруг тает, как лёд под солнцем. Она сменяется чем-то вроде… благодарности. Да, именно. Спасибо, что отправил на работу. Спасибо, что сломал клетку. Потому что здесь, в этом блестящем, чужом мире, под эту музыку, в этом платье, среди этих людей – я чувствую себя на своём месте. Не как хозяйка, но как часть чего-то большего. Как человек, который может не только печь пироги и проверять уроки. Который может быть умным, красивым, интересным собеседником. Которому аплодируют после удачной шутки. На которого смотрят с восхищением.

Очередной танец кончился, и я, отдышавшись, оборачиваюсь – и почти сталкиваюсь с Александром. Он стоит в двух шагах, смотря на меня. Вокруг нас движется толпа, но кажется, мы в пузыре тишины.

– Мария Сергеевна, – говорит он, и его низкий голос звучит негромко, но я слышу его сквозь всю музыку.

– Александр Валентинович.

– Танцуете?

Это не вопрос. Это приглашение. Или приказ. Я киваю, не в силах вымолвить слово.

Он берёт мою руку. Его пальцы обхватывают мои – твёрдо, уверенно. Он ведёт меня в центр зала.

И всё. Весь мир сужается до точки соприкосновения его руки на моей талии. До тепла его ладони. До запаха – древесного, пряного, с горьковатой нотой чего-то, что может быть виски. Я забываю, как дышать. Тело, предательское тело, отвечает на его близость мелкой, неконтролируемой дрожью. Хочется прижаться к этому источнику силы и тепла. Утонуть в этом запахе. Остаться в этих объятиях, где кажется, что все стены, все страхи, вся усталость – ничто.

Нет. Нет, Мария. Это…неправильно. И опасно.

Я заставляю себя поднять голову, встретиться с его взглядом. Он смотрит на меня внимательно, изучающе. В его глазах нет привычной насмешки. Есть какая-то глубокая, сосредоточенная серьёзность.

– Игорь сказал, у вас проблемы с дочерью, – срывается у меня. Голос звучит хрипло. – Мне… очень жаль. Надеюсь, всё обойдётся.

Я говорю это искренне. Потому что я мать. И я понимаю эту боль, даже если она другого масштаба.

Он на мгновение замирает, и в его взгляде мелькает что-то уязвимое, незащищённое. Но тут же исчезает.

– Разберёмся, – коротко говорит он. Пальцы на моей талии слегка сжимаются. – Вы сегодня… неожиданны.

– В хорошем смысле? – рискую я, и в уголках губ появляется что-то вроде улыбки.

– В самом что ни на есть, – он отвечает, и в его глазах вспыхивает знакомая искра. Опасная. Притягательная. – Очень.

Танец заканчивается. Музыка смолкает. Он отпускает меня, и я чувствую, как по телу пробегает холодок – будто сняли защитный слой. Он слегка наклоняет голову.

– Мне пора. Спасибо за танец.

И уходит. Не оглядываясь. Уходит из зала, из этого вечера, к своему самолёту, к своей дочери, к своей далёкой войне.

Я стою одна среди кружащихся пар, и на смену лёгкой эйфории приходит странная, щемящая грусть. Пустота. Как будто луч яркого света выключили, и теперь всё кажется тусклым.

Но грусть эта – светлая. Потому что вечер удался. Потому что я танцевала. Потому что на меня смотрели не как на «протеже» или «домохозяйку», а как на красивую женщину. Потому что он смотрел на меня так, будто видел впервые. И этот взгляд, этот танец, это дрожание внутри – это теперь моё. Моё маленькое, личное, никому не принадлежащее чудо.

Я возвращаюсь к своему столику, беру бокал с водой. Смотрю на огни города за огромным окном. И улыбаюсь. Тихо, про себя.

Я счастлива. Не полностью, не навсегда. Но вот в эту секунду – да. Я здесь. Я живу. И это страшно и прекрасно.