II

— Не понимаю, почему вы решили прийти ко мне, — желчно уронил доктор Моррис.

— Вы с давних пор знаете семью Кракенторпов, — сказал инспектор Краддок.

— Да, правда, Кракенторпов я знавал всех. Джосаю Кракенторпа помню по сей день. Твердый был орешек — хоть умом его бог не обидел. Нажил кучу денег. — Доктор удобней пристроил в кресле свое старческое тело, поглядывая на Краддока из-под косматых бровей. — Так вы, стало быть, наслушались этого молодого балбеса Куимпера! Уж эти мне нынешние ретивые врачи! Вечно у них идеи! Вбил себе в голову, что якобы кто-то пытается отравить Лютера Кракенторпа. Вздор! Мелодрама! Ну, бывает у старика расстройство желудка. Сам его лечил. Случалось это не так уж часто, и ничего особенного здесь нет.

— Доктор Куимпер, — сказал Краддок, — по-видимому, полагает, что есть.

— Не дело это, когда врач, изволите ли видеть, «полагает». Что я, в конце концов, сам не распознал бы мышьяковое отравление?

— Очень многие известные врачи не могли, — подчеркнул Краддок. — Взять, например… — он порылся в памяти, — …историю в Гринбарроу, случай с миссис Рейни, или Чарльзом Лидсом, или, вы помните, то семейство из Уэстбури, когда похоронили всех троих тихо-мирно, никто из лечащих врачей даже не заподозрил неладное. И не каких-нибудь врачей, а первоклассных, заслуженных.

— Ну хорошо, хорошо, — отозвался доктор Моррис. — Вы хотите сказать, что я мог ошибаться. Так вот, я так не считаю. — Он помолчал. — И кто же, по мнению Куимпера, этим занимается, если допустить, что все это не фантазии?

— Он не знает, — сказал Краддок. — Доктор Куимпер встревожен. Вы сами понимаете, когда замешаны большие деньги…

— Ну да, которые они получат после смерти Лютера Кракенторпа. И в которых весьма нуждаются. Все верно, только разве из этого следует, что ради денег они готовы убить старика?

— Не обязательно, — согласился инспектор Краддок.

— Как бы то ни было, — сказал доктор Моррис, — мой принцип — не увлекаться подозрениями, не имея на то оснований. Веских оснований, — прибавил он. — Признаюсь, то, что вы мне сообщили, для меня в некотором роде потрясение. Мышьяк, да притом в каких масштабах… и все же непонятно, почему вы приходите ко мне. Единственное, что могу вам сказать, — я ничего подобного не подозревал. Возможно, должен был. Возможно, мне следовало отнестись к этим неприятностям с желудком у Лютера Кракенторпа гораздо более серьезно. Но для вас это уже дело прошлое и значит, несущественно.

С этим Краддок тоже согласился.

— По правде говоря, мне нужно узнать побольше о семье Кракенторпов, — сказал он. — Не прослеживается ли у них в роду каких-либо странностей, психических отклонений?

Глаза из-под косматых бровей глянули на него зорко.

— Что ж, неудивительно, если ваши мысли приняли подобное направление. Ну, старик-то, Джосая, был совершенно нормальный человек. Жесткий, трезвый, расчетливый. Жена его — неврастеничка со склонностью к меланхолии. Из семьи со множеством родственных браков. Умерла вскоре после того, как родился Лютер. И я бы, знаете, сказал, что Лютер унаследовал от нее известную… м-м… неуравновешенность, что ли. В молодости был вполне рядовой малый, только постоянно цапался с отцом. Отец был в нем разочарован, чем, по-моему, нанес ему душевную травму, и Лютер бередил ее в себе, покамест она не переросла в навязчивую идею, которую он внес и в собственную семейную жизнь. С ним стоит лишь заговорить, как бросится в глаза, что он на дух не выносит своих сыновей. Дочерей любит. И Эмму, и Эди любил, ту, что умерла.

— Откуда такая нелюбовь к родным сыновьям? — спросил Краддок.

— Ну, это вы подите спросите у нынешних новомодных психиатров. Я же лишь скажу, что, как мужчина, Лютер всегда страдал от ощущения собственной неполноценности и глубоко уязвлен своим финансовым положением. Тем, что, пользуясь доходами с капитала, распорядиться ни капиталом, ни имуществом не властен. Имей он право лишить своих сыновей наследства, он, может, недолюбливал бы их меньше. А сознавать, что в этой части он бессилен, для него унижение.

— Так вот почему столь мила его сердцу мысль, что он их всех переживет?

— Возможно. В этом же, кстати, надо искать и корень его скупости, я думаю. Не удивлюсь, если он ухитрился скопить из своих немалых доходов весьма изрядную сумму — когда, понятно, налоги еще не поднялись, как нынче, до головокружительных высот.

К инспектору Краддоку пришла новая мысль:

— Он, вероятно, кому-то завещал свои сбережения? На это он, по крайней мере, имеет право!

— О да, только кому, — одному богу известно. Может быть, Эмме, хотя сомнительно. Ей ведь достанется доля от дедова капитала. А может быть, Александру, внуку.

— Этот кажется, пользуется как раз его расположением, да? — сказал Краддок.

— До сих пор пользовался. Он как-никак ребенок дочери, а не сына. Возможно, объяснение в этом. Кроме того, он очень хорошо относился к Брайену Истли, мужу Эди. Я, правда, недостаточно близко знаком с Брайеном, вот уже несколько лет как не вижусь ни с кем из этой семьи. Но у меня было впечатление, что он по окончании войны станет, что называется, неприкаянной душой. В нем есть все качества, необходимые в военное время, — храбрость, удаль и обыкновение полагаться на удачу в том, что касается будущего. Но не думаю, что ему свойственна основательность. Свободно может выродиться в эдакое перекати-поле.

— А в молодом поколении, по вашим соображениям, не наблюдается странностей?

— Ну, Седрик — эксцентрическая личность, из прирожденных бунтарей. Не сказал бы, что он вполне нормален, но, впрочем, на это можно возразить — а кто вполне?.. Гарольд, убежденный приверженец традиций, на мой взгляд, не слишком привлекательный субъект, холодный, первая мысль всегда о своей выгоде. Альфред был с самого начала с червоточинкой. Непутевым родился, непутевым и жил. Я сам раз видел, как он таскает деньги из миссионерской кружки для пожертвований, что стояла у них в холле. Дурные наклонности. Хотя что уж там, бедняга мертв и, наверное, негоже отзываться о нем плохо.

— А что вы думаете… — Краддок на мгновение замялся, — …об Эмме Кракенторп?

— Славный человечек, замкнутая, не всегда знаешь, что у нее на уме. Имеет свои планы и собственный взгляд на вещи, но предпочитает держать их при себе. Сильный характер, чего не скажешь, судя по ее внешнему виду и манере поведения.

— Вы, надо полагать, знали и Эдмунда, того сына, что погиб во Франции?

— Да. Он был, пожалуй, лучше всех. Добрый, веселый, отличный парень.

— А слышали, что как раз перед тем, как его убили, он не то собирался жениться, не то женился на какой-то француженке?

Доктор Моррис наморщил лоб.

— Как будто припоминаю нечто похожее, — сказал он, — только очень уж давно это было.

— Еще в начале войны, верно?

— Вот-вот. Что ж, может быть, со временем он стал бы горько каяться, если б завел себе жену-иностранку.

— И тем не менее есть основания полагать, что все-таки завел, — сказал Краддок.

В нескольких сжатых фразах он изложил собеседнику главное о событиях последних недель.

— Помню в газетах действительно писали о женщине, найденной в саркофаге. Так значит, это произошло в Резерфорд-Холле.

— И есть причины думать, что эта женщина — вдова Эдмунда Кракенторпа.

— Ну и ну, поразительная история. Больше смахивает на роман, чем на реальную жизнь. Но кому могло понадобиться убивать ее, бедняжку, то есть каким образом это увязано с отравлением в семье Кракенторпов?

— Не одним, так другим, — отвечал Краддок, — хотя в любом из вариантов многовато домысла. Возможно, кто-то не в меру алчный рвется завладеть всем состоянием, оставленным Джосаей Кракенторпом.

— Ну и дурак, если рвется, — сказал доктор Моррис. — Нарвется только на бешеный подоходный налог.