Глава 10 · Нападение на Таппенс

— Господи боже мой! — воскликнул Томми, вернувшись домой в тот самый вечер. — У тебя ужасно усталый вид, Таппенс. Чем ты занималась? Ты выглядишь совершенно измученной.

— Я и вправду измучена, — сказала Таппенс. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь прийти в себя. Просто ужас.

— Так что же ты делала? Неужели лазила по полкам в поисках еще каких-нибудь книг?

— Нет-нет, — сказала Таппенс. — Надоели мне эти книги до ужаса. Видеть их больше не могу.

— Так что же тогда? Чем ты занималась?

— Ты знаешь, что такое КДП?

— Нет, — сказал Томми. — По крайней мере… впрочем, да. Это что-то вроде… — Он нерешительно замолчал.

— Альберт знает, — сказала Таппенс. — Только этот дом не похож на все другие. Через минуту я все расскажу, только сначала тебе нужно выпить. Коктейль, виски — что хочешь. Я тоже с тобой выпью.

Она рассказала Томми обо всем, что произошло днем. Томми то и дело восклицал: «О господи!» — а потом сказал:

— Ну и влипла ты в историю, Таппенс. А хоть что-нибудь интересное, по крайней мере, было?

— Не знаю, — сказала Таппенс. — Когда полдюжины человек говорят одновременно и все разное, причем большинство вообще не умеют толком выразить свою мысль, то понять ничего невозможно. Впрочем, у меня возникли кое-какие идеи, я теперь знаю, что делать дальше.

— Что ты имеешь в виду?

— Здесь ходят разные легенды, связанные с тем, что в этих местах было что-то спрятано, что-то, связанное с войной девятьсот четырнадцатого года, а может быть, еще и до нее.

— Но мы ведь уже знаем об этом, верно? — сказал Томми. — Помнишь, нам об этом уже говорили.

— Да, конечно. Но здесь, в деревне, все еще ходят разные слухи. И у каждого свои собственные соображения, которые им внушили разные тетушки Мери или дядюшки Бены. А те слышали об этом от дядюшки Стефана, тетушки Руфи или бабушки такой-то. Так и передавались эти слухи из уст в уста на протяжении многих лет. Однако один из этих слухов может оказаться верным.

— И что же, этот верный просто затерялся среди всех остальных?

— Да, — сказала Таппенс, — словно иголка в стоге сена. Именно так.

— И как же ты собираешься найти эту иголку? Да еще в стоге сена?

— Я собираюсь выделить то, что считаю наиболее вероятным. Может быть, удастся найти кого-нибудь, кто сам что-то слышал. Мне придется изолировать этих людей от всех остальных, по крайней мере на время, чтобы узнать, что именно им рассказывали тетя Агата, тетя Бетти или дядя Джеймс. Потом обращусь к следующим, и, возможно, в конце концов что-нибудь да прояснится. Во всем этом, несомненно, что-то есть.

— Да, — сказал Томми. — Я тоже думаю, что должно быть, только неизвестно, что именно.

— Но мы ведь и стараемся выяснить, что это такое.

— Конечно, вот только прежде всего нужно определить, что именно мы ищем, а потом уже искать.

— Я не думаю, что это золотые слитки с испанского корабля, — сказала Таппенс, — или клад, спрятанный в пещерах контрабандистов.

— Может быть, какой-нибудь особенный французский коньяк? — с вожделением спросил Томми.

— Возможно, — отозвалась Таппенс, — однако это не совсем то, что мы ищем, верно?

— Не знаю, — сказал Томми. — Надеюсь, рано или поздно мы найдем то, что ищем. Во всяком случае, мне ужасно хотелось бы найти. Может быть, это письмо, адресованное кому-нибудь. Письмо, связанное с сексом, например, с помощью которого можно было лет шестьдесят тому назад кого-то шантажировать. Только не думаю, чтобы сейчас это имело какое-нибудь значение.

— Согласна с тобой. Но все-таки рано или поздно у нас появится определенная идея. Как ты думаешь, Томми, удастся нам чего-нибудь добиться?

— Не знаю, — сказал Томми. — Вот мне сегодня удалось получить кое-какую помощь.

— Да что ты! Какую же именно?

— Связанную с переписью.

— С чем?

— С переписью. В то время производилась перепись. Я записал, какой именно это был год. Так вот, в то время в этом доме у Паркинсонов жило довольно много разных людей.

— Каким образом тебе удалось это выяснить?

— С помощью разных методов расследования и благодаря моей мисс Коллодон.

— Я начинаю тебя ревновать к этой мисс Коллодон.

— Это ты зря. Она ужасно энергична, постоянно меня распекает, к тому же она отнюдь не красавица.

— И все равно, — сказала Таппенс. — Так какое же отношение имеет перепись к нашим делам?

— Вот слушай. Когда Александр утверждал: «Это сделал один из нас», это могло означать, что этот «кто-то» гостил в то время в доме и, следовательно, должен был быть включен в перепись. Имя каждого человека, который находился в доме в момент переписи и провел там хотя бы одну ночь, заносилось в бланки переписи. И если получить доступ к данным переписи — у меня-то нет такой возможности, но я знаком с людьми, которые такой возможностью обладают, — то получить нужные данные вполне возможно.

— Ну что же, — сказала Таппенс, — должна признать, что тебя иногда посещают удачные идеи. Ради бога, давай что-нибудь поедим, а то у меня уже нет никаких сил. Можешь себе представить, что это такое — слушать противные голоса шестнадцати человек, говорящих одновременно.

Альберт приготовил вполне приличный ужин. Стряпал он далеко не всегда одинаково, но сегодня его посетило вдохновение — оно реализовалось в том, что он назвал сырным пудингом, тогда как Таппенс и Томми скорее склонялись к мнению, что это было сырное суфле. Альберт сурово выговорил им за отклонение от правильной номенклатуры.

— Сырное суфле выглядит совершенно иначе, — сказал он, — там гораздо больше взбитых белков, чем в этом пудинге.

— Неважно, — сказала Таппенс, — все равно очень вкусно, как бы оно ни называлось — сырным пудингом или сырным суфле.

И Таппенс и Томми были слишком поглощены едой, чтобы углубляться в обсуждение планов дальнейших действий. Однако после того, как оба они выпили чашечку-другую крепкого кофе, Таппенс откинулась в кресле, удовлетворенно вздохнула и проговорила:

— Ну, теперь я, кажется, пришла в себя. Видимо, ты не особенно утруждал себя мытьем перед обедом, Томми?

— У меня не было времени. А кроме того, никогда нельзя сказать, что придет тебе в голову. Ты в любой момент можешь послать меня в эту «книжную комнату», велишь взгромоздиться на лестницу и лазить по пыльным полкам.

— Ну, я не стала бы поступать с тобой так жестоко, — возразила Таппенс. — Подожди минутку, давай сообразим, что у нас получается.

— У нас получается или у тебя?

— По сути, конечно, у меня, — сказала Таппенс. — Ведь мне известны только мои дела, не так ли? Ты знаешь про свое, а я — про свое, да и то только приблизительно.

— Приблизительно-приблизительно, — сказал Томми.

— Передай мне, пожалуйста, мою сумочку, впрочем, я, кажется, оставила ее в столовой.

— Обычно так и бывает, однако на сей раз ты ее там не оставила. Сумочка на полу возле твоего кресла, нет, с другой стороны.

Таппенс подняла сумочку с пола.

— Прелестный был подарок, — сказала она. — Похоже, настоящая крокодиловая кожа. Вот только мало в нее помещается, трудно бывает запихнуть все, что нужно.

— А потом достать то, что нужно, — заметил Томми.

Таппенс как раз пыталась это сделать.

— Дорогие сумочки тем и отличаются, что из них трудно что-либо достать, — сказала она, тяжело дыша от усилий. — Самые удобные — это те, в которых держишь шитье. Их можно набить до отказа, а потом еще встряхнуть, как встряхиваешь пудинг, и снова есть место. Вот! Кажется, нашла.

— Что же это такое? Похоже на счета из прачечной.

— Нет, это просто записная книжечка. Я записывала в ней белье для прачечной и еще свои к ним претензии — порванные наволочки и все такое прочее. А потом решила, что она пригодится и для другого, ведь там использовано только три или четыре странички. Видишь, я записала сюда то, что мы услышали. В основном это, конечно, ерунда, не имеет никакого значения. Но перепись, кстати сказать, я сюда тоже записала — когда ты в первый раз о ней упомянул. Тогда я не знала, какой от нее может быть прок. Но на всякий случай записала.

— Отлично, — сказал Томми.

— А еще я записала туда миссис Хендерсон и еще одну особу, которую зовут Додо.

— А кто такая миссис Хендерсон?

— Ты, наверное, не помнишь, и нет нужды к этому возвращаться, но это было два имени, которые назвала эта… как ее? Ну, старая миссис Гриффин. А потом еще была какая-то записка. Что-то насчет Оксфорда и Кембриджа. А еще я кое-что нашла в старых книгах.

— Что там такое насчет Оксфорда и Кембриджа? Имеется в виду студент?

— Я не уверена, что там фигурировал студент. Кажется, речь шла о пари, заключенном во время лодочных гонок.

— Это более вероятно, — заметил Томми. — Не очень-то это нам поможет.

— Ну, не скажи. Итак, существует некая миссис Хендерсон и еще кто-то, кто живет в «Эпл-Три-Лодж», а еще в одной книжке наверху я нашла грязный листок бумаги. Не помню, что это была за книга — то ли «Катриона», то ли «Тени трона».

— Это о Французской революции. Я читал, когда был мальчишкой.

— Непонятно, даст это нам что-нибудь или нет, но на всякий случай я записала.

— Что же это такое?

— Похоже, три слова, написанные карандашом. Грин, г-р-и-н, потом хен, х-е-н, и последнее — Ло, обрати внимание, с большой буквы.

— Попробуем догадаться. Грин — это про Чеширского кота, который вечно улыбался[2210]; хен — из другой сказки, помнишь, была такая про курочку Хенни-Пенни. А вот Ло…

— Да, — сказала Таппенс, — с этим Ло мы прочно застряли.

— «Ло» — это все равно что «чу», «прислушайся», — сказал Томми. — Никакого смысла.

Таппенс быстро заговорила:

— Миссис Хенли, «Эпл-Три-Лодж», я еще с ней не говорила, она сейчас в «Медоусайд». Итак, что мы имеем? Миссис Гриффин, Оксфорд и Кембридж; пари на лодочных гонках, перепись, Чеширский кот, Хенни-Пенни — какая-то сказка, в которой эта курочка куда-то отправляется, вроде даже сказка Андерсена, — и, наконец, это Ло. Может, это какое-то предостережение? Да, наверное, это именно так. Имеется в виду либо Оксфорд и Кембридж, либо лодочные гонки, либо пари.

— А мне кажется, что мы просто глупы, ничего не понимаем. Однако под этой кучей ерунды может в конце концов обнаружиться жемчужина великой ценности. Точно так же, как среди кучи старых книг, которые валялись наверху, мы обнаружили одну-единственную нужную.

— Оксфорд и Кембридж, — задумчиво проговорила Таппенс. — Это мне что-то напоминает. Никак не могу припомнить.

— Матильда?

— Нет, не Матильда, но…

— «Верная любовь»? — предположил Томми. Он широко улыбнулся. — Где ты, верная любовь?

— Перестань смеяться, дурачок. Нужно еще разобраться с этой последней головоломкой. Грин-хен-Ло. Ничего не приходит в голову. И все-таки… Что-то у меня забрезжило. Вот!

— Интересно, что означает это «вот»?

— Ах, Томми, у меня появилась идея. Конечно же!

— Что именно?

— Ло, — сказала Таппенс. — Ло. Меня навела на мысль твоя улыбка, совсем как у Чеширского кота. Улыбка, усмешка, грин, хен, а потом Ло. За этим непременно что-то кроется.

— О чем ты говоришь, никак не пойму.

— Лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем.

— Почему, собственно, эти слова грин-хен-Ло навели тебя на мысль о лодочных гонках между Оксфордом и Кембриджем?

— Даю три попытки.

— Сдаюсь сразу, потому что никак не понимаю, какой во всем этом смысл.

— А вот и есть смысл.

— Лодочные гонки?

— Нет, к самим гонкам это не имеет никакого отношения. Только цвет. Я имею в виду цвета.

— Да что ты хочешь этим сказать, Таппенс?

— Грин-хен-Ло. Мы неправильно это прочли. Нужно читать наоборот.

— Как наоборот? Ол, потом н-е-х? Никакого смысла не получается, даже если прибавить к этому н-и-р-г.

— Нет, надо брать слова целиком и читать их в обратном порядке. Так, как делал это Александр в той первой книге, которую мы обнаружили. «Ло-хен-грин».

Томми нахмурился.

— Все еще непонятно? — спросила Таппенс. — Подумай, на что это похоже. Конечно же, на «Лоэнгрин». Лебедь. Опера Вагнера, ты же знаешь.

— Но какое отношение все это имеет к лебедям?

— А вот имеет. Лебеди из фарфора, которых мы с тобой нашли. Помнишь? Скамеечки для сада. Один был синий, а другой — голубой. Помнишь, что сказал тогда старый Айзек? «Вот этот — Оксфорд, а тот — Кембридж».

— И один из них мы разбили, кажется, это был Оксфорд.

— Верно. Но Кембридж все еще цел. Голубой. Неужели ты не понимаешь? Лоэнгрин. Что-то было спрятано в одном из этих лебедей. Томми, следующее, что нужно сделать, — это пойти и посмотреть на этот Кембридж. На голубой. Он ведь все еще стоит в КК. Пойдем сегодня?

— Что, в одиннадцать часов вечера? Нет, сегодня не пойдем.

— Значит, пойдем завтра. Тебе завтра не нужно в Лондон?

— Нет.

— Значит, отправимся завтра и посмотрим.

— Просто не знаю, что делать с огородом, — сказал Альберт. — Я там немножко покопался, но ведь я ничего не понимаю в овощах. Кстати, вас ожидает какой-то мальчик, мадам.

— Ах, мальчик, — сказала Таппенс. — Этот рыжий?

— Нет, другой, беленький, тот, у которого грива до самых плеч. Имя у него еще такое глупое. Похожее на отель. Знаете, есть такой — «Роял Кларенс». Вот так его и кличут — Кларенс.

— Но он ведь просто Кларенс, а не Роял Кларенс.

— Верно, — согласился Альберт. — Он ожидает у парадной двери. Говорит, что может вам помочь, мадам.

— Понятно. Насколько я понимаю, он иногда помогал старику Айзеку.

Таппенс нашла Кларенса сидящим в плетеном кресле на веранде — или на лоджии, если угодно так ее называть. Он, по всей видимости, завтракал картофельными чипсами, а в левой руке у него была плитка шоколада.

— Доброе утро, миссис, — сказал Кларенс. — Пришел спросить, не нужно ли помочь.

— Ну конечно, нам всегда нужна помощь в саду и огороде. Ты, как мне кажется, работал одно время помощником старого Айзека.

— Не то чтобы работал постоянно, а так, иногда помогал ему. Я не слишком много понимаю в этих делах. Да и он, похоже, не слишком много знал. А разговаривали мы много, он все рассказывал про старые времена, как тогда было все прекрасно. Говорил, например, что был старшим садовником у мистера Болинго. Знаете, у того самого, что жил дальше по реке. Огромный дом у него был. Теперь там школа. Так вот, уверял, что служил там старшим садовником. Только бабка моя, бывало, говорила, что ни одному его слову верить нельзя.

— Ладно, неважно, — сказала Таппенс. — Мне просто хотелось достать кое-что из этой так называемой оранжерейки.

— Вы говорите про тот сарай, что со стеклянными стенами? Этот КК?

— Совершенно верно, — подтвердила Таппенс. — Так ты, оказывается, даже знаешь ее название?

— Да его завсегда так называли. Все это знали. Говорили, что это на японском языке. Не знаю только, верно это или нет.

— Ну пошли, — сказала Таппенс. — Пойдем туда.

Отправились целой процессией: Томми, Таппенс и пес Ганнибал, а в арьергарде следовал Альберт, который оставил не мытую после завтрака посуду ради более интересного занятия. Ганнибал был совершенно счастлив. Досконально исследовав по дороге все заманчивые запахи, он присоединился к ним у дверей КК, продолжая заинтересованно принюхиваться.

— Привет, Ганнибал, — сказала Таппенс. — Ты хочешь нам помочь? Расскажи нам что-нибудь.

— Что это за собака? — спросил Кларенс. — Кто-то говорил, что таких собак держат потому, что они охотятся на крыс. Это верно?

— Да, совершенно верно, — подтвердил Томми. — Это манчестерский терьер, черно-коричневый, старинная английская порода.

Ганнибал, понимая, что говорят о нем, вилял всем своим телом и с необычайной энергией постукивал хвостиком. Потом уселся на землю и огляделся по сторонам.

— Он, наверное, кусается? — спросил Кларенс. — Все так говорят.

— Это настоящая сторожевая собака, — сказала Таппенс. — Он меня охраняет.

— Совершенно верно, когда меня нет дома, он тебя опекает, — подтвердил Томми.

— Почтальон говорит, что он его чуть было не укусил дня четыре назад.

— Все собаки ненавидят почтальонов, — сказала Таппенс. — Ты не знаешь, где ключ от КК?

— Знаю, — ответил Кларенс. — Он висит там, в сарае. В том месте, где свалены цветочные горшки.

Он побежал к сараю и вскоре вернулся с заржавелым ключом, который теперь был хорошо смазан.

— Это Айзек, верно, его смазал, — сказал он.

— Ну да, раньше замок трудно бывало открыть.

Дверь открыли.

Кембридж, фарфоровая скамеечка, вокруг ножки которой обвился лебедь, выглядел весьма импозантно. Очевидно, Айзек отмыл его и отполировал, собираясь перенести на веранду, где можно посидеть в хорошую погоду.

— А еще должен быть синий, — сказал Кларенс. — Айзек, бывало, говорил: Оксфорд и Кембридж.

— Правда?

— Ну да. Синий — это Оксфорд, а голубой — Кембридж. Ну конечно, ведь это Оксфорд разбили, верно?

— Да, ведь именно Оксфорд проиграл в гонках!

— Кстати сказать, что-то приключилось с этой лошадкой, да? Там, в КК, кто-то хозяйничал.

— Да.

— Смешное какое имя — Матильда, верно?

— Согласна, — сказала Таппенс. — Ей пришлось сделать операцию.

Кларенсу это показалось очень забавным. Он от души рассмеялся.

— Тетке Эдит, это моя двоюродная бабка, тоже пришлось делать операцию, — сказал он. — Вырезали ей кусок нутра, но потом она поправилась.

Тон у него был слегка разочарованный.

— Мне кажется, невозможно забраться внутрь этой штуки, — сказала Таппенс.

— Нужно, верно, просто его разбить, так же как тот, синий.

— Да, другого способа нет, ведь правда? Глядите-ка, у него наверху какая-то щель. И форма странная, изогнутая, похоже на букву «S». В нее даже можно что-то просунуть, как в почтовый ящик.

— Да, — согласился Томми. — Действительно. Интересная мысль, Кларенс, очень интересная.

Кларенс приосанился, довольный тем, что его похвалили.

— Скамейку ведь можно развинтить, — сказал он.

— Развинтить? Неужели можно? — удивилась Таппенс. — Кто тебе это сказал?

— Айзек. Я часто видел, как он это делает. Переворачиваешь ее вверх ногами и начинаешь отвинчивать верхушку. Иногда, когда туго идет, приходится капнуть масла в эти щели, и, когда масло пройдет куда надо, крутить делается легче.

— Вот как?

— Легче всего, когда перевернешь скамейку вверх ногами.

— Похоже, что здесь все нужно переворачивать вверх ногами, — заметила Таппенс. — При операции с Матильдой ее тоже пришлось перевернуть.

Кембридж какое-то время отчаянно сопротивлялся, но потом фарфоровая крышка начала поддаваться, крутиться, и вскоре им удалось ее снять.

— Похоже, там только один мусор, — сказал Кларенс.

Ганнибал тут же принялся помогать. Он любил принимать участие во всем, что происходило вокруг. Он был уверен, что без его лап и носа не может быть успешно завершено ни одно дело. Правда, действовал в основном его нос. Он сунул его внутрь, потом заворчал, отступил на несколько дюймов и сел на задние лапы.

— Что-то ему не понравилось, — сказала Таппенс и посмотрела внутрь на какой-то довольно противный мусор.

— А-а, я понимаю, в чем дело! — воскликнул Кларенс.

— Что такое?

— Он поцарапался. Там, кажется, гвоздь, а на нем что-то висит. А может, и не гвоздь, а что-то другое. Но что-то есть. Ай!

— Гав! Гав! — сочувственно тявкнул Ганнибал.

— На гвозде определенно что-то висит. Да, поймал. Нет, соскочило. Вот теперь крепко; кажется, вытащил.

В руке у Кларенса был сверток, обернутый темной парусиной.

Ганнибал подошел и уселся возле ног Таппенс. Он сердито ворчал.

— В чем дело, Ганнибал? — спросила его хозяйка.

Ганнибал заворчал снова. Таппенс нагнулась, погладила его по голове и по ушам.

— Что случилось, Ганнибал? — еще раз спросила Таппенс. — Ты хотел, чтобы выиграл Оксфорд, когда выяснилось, что побеждает Кембридж? Помнишь, — обратилась она к Томми, — как мы предложили ему посмотреть гонки по телевизору?

— Да, — сказал Томми, — под конец он очень рассердился и начал лаять, так что мы ничего уже не слышали, ничего не могли разобрать.

— Но зрение нам еще не изменило, мы способны кое-что видеть, — сказала Таппенс. — Это уже нечто. Однако, если ты помнишь, ему не понравилось, что выиграл Кембридж.

— Вполне понятно, — сказал Томми. — Он ведь воспитывался в Оксфордском собачьем университете.

Ганнибал поднялся со своего места у ног Таппенс и переместился к Томми, одобрительно виляя хвостом.

— Какие же он там изучал дисциплины? — со смехом спросила Таппенс. — Альберт весьма неосторожно дал ему однажды целую кость от бараньей ноги. Сначала я обнаружила ее под подушкой в гостиной, потом выгнала его из дому в сад и закрыла дверь. Выглянув в окно, я увидела, что он направился к грядке с гладиолусами и аккуратненько закопал ее там. Он, как ты знаешь, очень бережливо относится к косточкам. Никогда не пытается сразу же их съесть. Всегда закапывает их, приберегает на черный день.

— А потом снова их откапывает? — спросил Кларенс, внося свою лепту в беседу о собачьих привычках.

— Мне кажется, что да, — сказала Таппенс. — Иногда они уже такие старые, что лучше бы он их оставил в покое и не трогал.

— Наш пес не любит собачье печенье, — сообщил Кларенс.

— Оставляет его, наверное, в миске, — предположила Таппенс. — Предпочитает мясо?

— Зато он любит бисквиты, такая уж у нас собачка, — сказал Кларенс.

Ганнибал обнюхал трофей, только что извлеченный из внутренностей Кембриджа, а потом вдруг обернулся и залаял.

— Посмотри, нет ли кого за дверью, — попросила Таппенс. — Это может быть садовник. Кто-то мне недавно говорил — кажется, это была миссис Херринг, — что у нее есть один знакомый старик, который в свое время был садовником, причем очень хорошим, а теперь ищет работу.

Томми открыл дверь и выглянул наружу.

— Никого нет, — сказал он.

Ганнибал, который все это время сердито ворчал, снова громко залаял.

— Ему кажется, что кто-то прячется на той поляне, где пампасная трава, — сказал Томми. — Возможно, этот кто-то выкапывает косточку, которую он там спрятал. А может, там кролик. Ганнибал ужасно глупо себя ведет, когда дело касается кроликов. Нужно без конца его науськивать, прежде чем он за ним погонится. Верно, испытывает к ним симпатию. Зато любит гоняться за голубями и крупными птицами. К счастью, до сих пор ни одну не поймал.

В это время Ганнибал вынюхивал что-то в траве, сначала с ворчанием, а потом с громким лаем. Он то и дело оборачивался и поглядывал на Томми.

— Там, наверное, кошка, — предположил Томми. — Ты же знаешь, что с ним делается, когда ему кажется, что где-то поблизости кошка. А здесь иногда бродят целых две кошки — громадный черный котище и маленькая кошечка. Мы зовем ее Кити-киска.

— Это та самая, которая постоянно залезает в дом, — сказала Таппенс. — Она способна проникнуть через любую щель. Замолчи наконец, Ганнибал. Поди сюда.

Ганнибал услышал и повернул голову. Всем своим видом он изображал высшую степень свирепости. Он посмотрел на Таппенс, потом отошел немного назад и снова бешено залаял, устремив все свое внимание на участок густой высокой травы.

— Что-то ему там не нравится, — сказал Томми. — Куси, Ганнибал.

Ганнибал встряхнулся, повертел головой, посмотрел на Томми, потом на Таппенс и бросился в атаку на пампасную траву.

Вдруг раздался резкий звук — два негромких хлопка.

— Господи боже! — воскликнула Таппенс. — Кто-то, верно, стреляет кроликов.

— Иди назад! Назад в КК, Таппенс! — крикнул Томми.

Что-то пронеслось у него возле уха. Ганнибал, теперь уже в полной уверенности, что дело нечисто, с громким лаем мчался вокруг поляны. Томми бежал вслед за ним.

— Он за кем-то гонится! — крикнул Томми. — Бежит вниз с горы. Мчится как сумасшедший.

— Что же это… кто же это такой? — спросила Таппенс.

— С тобой все в порядке, Таппенс?

— Нет, не совсем, — отозвалась она. — Что-то… что-то такое ударило меня вот сюда, пониже плеча. Это было… что это было?

— Кто-то в нас стрелял. Он прятался в пампасной траве.

— Он наблюдал за тем, что мы делаем, — сказала Таппенс. — Как ты считаешь, потому и стреляли?

— Я так думаю, это ирландцы, — высказал предположение Кларенс. — ИРА. Они хотели устроить взрыв.

— Не думаю, чтобы наш дом имел какое-то политическое значение, — сказала Таппенс.

— Идемте в дом, — сказал Томми. — И побыстрее. Ты тоже с нами, Кларенс.

— А ваша собака меня не укусит, как вы думаете? — неуверенно спросил Кларенс.

— Нет, — успокоил его Томми. — Мне кажется, он слишком занят.

Едва они успели завернуть за угол и направиться в сад, как снова появился Ганнибал. Он примчался, едва переводя дух. Пес обратился к Томми, заговорив с ним на своем собачьем языке — подошел к нему, встряхнулся, положил лапу ему на брюки и попытался потянуть его туда, откуда только что примчался.

— Он хочет, чтобы я пошел вместе с ним за тем человеком, — сказал Томми.

— Нет, ты никуда не пойдешь, — заявила Таппенс. — Если кто-то там разгуливает с ружьем или пистолетом, я совсем не хочу, чтобы тебя подстрелили. В твоем-то возрасте! Что же будет со мной, если тебя убьют? Кто обо мне позаботится? Ну, пойдем скорее.

Они быстро направились к дому. В холле Томми сразу взялся за телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Таппенс.

— Звоню в полицию. Я не могу оставить это без внимания. Они могут еще что-нибудь придумать, если мы их не остановим.

— Мне кажется, — сказала Таппенс, — мне нужно как-то перевязать плечо. Кровь заливает мой лучший джемпер.

— Ничего с ним не сделается, с твоим джемпером, — сказал Томми.

В этот момент появился Альберт с полным комплектом предметов первой помощи.

— Ну, знаете, — возмутился он. — Неужели кто-то из этих грязных типов стрелял в хозяйку? Что же будет дальше с нашей страной? Вы не думаете, что вам следует отправиться в больницу?

— Нет, не думаю, — отрезала Таппенс. — Ничего особенного со мной не случилось. Единственное, что мне нужно, — это кусок широкого пластыря, чтобы залепить рану. Только сначала немного монастырского бальзама.

— У меня есть йод.

— Я не хочу йодом. Он щиплет. К тому же теперь врачи считают, что йодом мазать не следует.

— Мне казалось, что монастырский бальзам применяется для ингаляций, — проговорил Альберт, слабо надеясь на успех.

— Это один из способов его применения. Кроме того, им смазывают ссадины, порезы, детские коленки и тому подобное. А где эта штука, она у тебя, Томми?

— Какая штука, Таппенс?

— Я имею в виду то, что мы вытащили из кембриджского Лоэнгрина. То, что висело там на гвозде. Ведь это, наверное, что-нибудь важное. Нас выследили. И если они собирались нас убить — или еще что-нибудь с нами сделать, — значит, это действительно что-то.