Глава 10 · Дезмонд
Спустя два дня Эркюль Пуаро за чашкой шоколада читал письмо, доставленное с утренней почтой. Он читал его вторично. Почерк был сносный, но едва ли отмеченный печатью зрелости.
«Дорогой мсье Пуаро!
Боюсь, Вы сочтете мое письмо довольно странным, поэтому ссылаюсь на Вашу приятельницу. Я пытался связаться с ней, чтобы попросить ее устроить мне встречу с Вами, но ее не оказалось дома. Я имею в виду писательницу, миссис Ариадну Оливер. Ее секретарша сказала, что она вроде бы уехала на сафари в Восточную Африку. Если так, то она вернется не скоро, а мне необходимо повидать Вас, так как я нуждаюсь в совете.
Насколько я понимаю, миссис Оливер познакомилась с моей матерью на литературном завтраке. Если бы Вы позволили мне посетить Вас в назначенное Вами время, я был бы очень признателен. Не знаю, может ли это что-нибудь объяснить, но секретарша миссис Оливер упомянула слово «слоны». Полагаю, это как-то связано с поездкой миссис Оливер в Африку. Секретарша произнесла это слово как пароль. Меня это озадачило, но Вы, возможно, все поймете. Я очень тревожусь и был бы Вам благодарен, если бы смог с Вами увидеться.
Искренне Ваш
— Nom d’un petit bonhomme![1711] — воскликнул Эркюль Пуаро.
— Прошу прощения, сэр? — осведомился Джордж.
— Так, ничего, — отозвался Пуаро. — Некоторые вещи привязываются раз и навсегда. В моем случае это слоны.
Поднявшись из-за стола, он вызвал свою преданную секретаршу мисс Лемон, вручил ей письмо Дезмонда Бертон-Кокса и дал указание организовать встречу с его отправителем.
— В настоящее время я не очень занят, — сказал Пуаро, — так что можете пригласить его завтра.
Мисс Лемон напомнила ему о двух уже назначенных встречах, но согласилась, что времени остается достаточно.
— Это как-то связано с зоопарком? — спросила она.
— Едва ли, — ответил Пуаро. — Пожалуйста, не упоминайте в вашем письме слонов. Они занимают слишком много места и, несомненно, снова будут фигурировать в моей беседе с Дезмондом Бертон-Коксом.
— Мистер Дезмонд Бертон-Кокс, — доложил Джордж, вводя ожидаемого гостя.
Пуаро поднялся и встал рядом с камином. Некоторое время он молча изучал посетителя. Довольно нервный юноша, явно ощущающий себя не в своей тарелке, но успешно это скрывающий.
— Мсье Эркюль Пуаро? — заговорил он, протянув руку.
— Совершенно верно, — кивнул Пуаро. — А вы Дезмонд Бертон-Кокс? Пожалуйста, садитесь и объясните причину вашего визита.
— Ее довольно трудно объяснить, — сказал Дезмонд.
— Как и многое другое, — промолвил Пуаро, — но у нас много времени. Садитесь.
Дезмонд с сомнением взирал на стоящую перед ним фигуру. Довольно комичный субъект, думал он. Яйцевидная голова, огромные усы. Выглядит не слишком внушительно. Во всяком случае, совсем не так, как он ожидал.
— Вы детектив, не так ли? — продолжал Дезмонд. — Я имею в виду, вы… ну, все выясняете. Люди приходят к вам с просьбами что-то разузнать для них.
— Да, — подтвердил Пуаро, — это одно из основных моих занятий.
— Сомневаюсь, чтобы вы многое знали обо мне…
— Кое-что я знаю.
— От вашей приятельницы миссис Оливер? Она что-то вам рассказала?
— Она рассказала, что беседовала со своей крестницей, мисс Селией Рэвенскрофт. Это верно, не так ли?
— Да, Селия мне говорила. Эта миссис Оливер… она хорошо знает мою мать?
— Не думаю, чтобы они хорошо знали друг друга. Согласно миссис Оливер, она познакомилась с миссис Бертон-Кокс недавно на литературном завтраке и имела с ней краткую беседу. Насколько я понял, ваша мать обратилась к миссис Оливер с просьбой.
— Это не ее дело! — Юноша сердито сдвинул брови. — Матери…
— Да, да, — кивнул Пуаро. — Подобные чувства усилились в наши дни, хотя, возможно, существовали всегда. Матери часто делают то, что, по мнению их детей, им лучше было бы не делать. Я прав?
— В общем, да. Но моя мать вмешивается в дела, которые ее абсолютно не касаются.
— Как я понимаю, вы и Селия Рэвенскрофт — близкие друзья. Со слов вашей матери миссис Оливер сделала вывод, что стоит вопрос о браке. Возможно, в ближайшем будущем?
— Да, но моей матери незачем задавать вопросы и беспокоиться о вещах, не имеющих к ней никакого отношения.
— Все матери таковы, — улыбнулся Пуаро. — Вы очень привязаны к вашей матери?
— Я бы так не сказал, — ответил Дезмонд. — Лучше говорить откровенно — она мне не родная мать.
— В самом деле?
— Я был усыновлен, — объяснил Дезмонд. — У нее был сын, который умер в раннем детстве. Она захотела усыновить ребенка и выбрала меня. Мама всегда думает и говорит обо мне как о родном сыне, но мы абсолютно не похожи. Мы смотрим на вещи по-разному.
— Вполне естественно, — заметил Пуаро.
— Кажется, я никак не могу перейти к цели моего визита.
— Вы хотите, чтобы я что-то выяснил, провел какое-то расследование?
— Очевидно, да. Не знаю, много ли вам известно… ну, о том, из-за чего весь сыр-бор…
— Очень немного, — ответил Пуаро. — Я не знаю никаких подробностей, почти ничего не знаю о вас и мисс Рэвенскрофт, которую ни разу не видел. Мне бы хотелось с ней встретиться.
— Я подумывал о том, чтобы привести ее с собой, но потом решил сначала поговорить с вами сам.
— Это кажется разумным, — одобрил Пуаро. — Вы чем-то встревожены? У вас какие-то затруднения?
— Не совсем. Никаких затруднений не должно возникнуть. Ведь это произошло много лет назад, когда Селия была еще школьницей. К тому же подобные трагедии случаются практически ежедневно. Два человека, чем-то расстроенные, совершают самоубийство по уговору. Никто не знает, в чем причина, но их детям незачем из-за этого беспокоиться. Во всяком случае, это не касается моей матери.
— Проходя жизненный путь, — заметил Пуаро, — все чаще сталкиваешься с людьми, интересующимися вещами, которые их не касаются, куда больше, чем своими собственными делами.
— Но эта история давно в прошлом. Никто толком ничего об этом не знал. Однако моя мать не желает угомониться — пристает с вопросами и довела Селию до такого состояния, что она уже не уверена, хочется ли ей выходить за меня замуж.
— А вы? Вы уверены, что все еще хотите на ней жениться?
— Конечно, уверен! Я твердо решил жениться на ней. Но теперь она обеспокоена, хочет все знать о происшедшем с ее родителями и думает — хотя я уверен, что она не права, — будто моей матери что-то об этом известно.
— Я вам очень сочувствую, — сказал Пуаро, — но мне кажется, что, если вы разумный молодой человек и хотите жениться, у вас нет никаких причин этого не делать. Я раздобыл кое-какую информацию об этом печальном событии. Как вы говорили, о нем толком никто ничего не знал и не знает до сих пор. Но ведь не все трагедии поддаются объяснению.
— Это могло быть только самоубийством по уговору, — настаивал юноша. — Но…
— Вы хотите знать причину, не так ли?
— Да, так. Это тревожит Селию, значит, и меня тоже. Мать также беспокоится, хотя, как я уже сказал, это совершенно не ее дело. Не думаю, что кто-то виновен в случившемся, — ведь не было никаких ссор или скандалов. Беда в том, что мы ничего не знаем. Собственно говоря, я и не могу ничего знать, так как меня там не было.
— И вы не знали ни генерала, ни леди Рэвенскрофт?
— Как вам сказать. С Селией мы знакомы с детства. Когда мы были маленькими, ее родители и родственники, к которым я приезжал на каникулы, жили совсем рядом. Мы с Селией часто вместе проводили время. Но после этого я не встречал ее много лет. Однако мои родители, как и ее, жили в Малайе и могли видеться друг с другом. Мой отец уже умер, но мать, очевидно, что-то слышала в Малайе, а теперь припомнила это, начала выдумывать всякие небылицы и зря беспокоит Селию. Поэтому и я и Селия хотим знать, что случилось в действительности. Как все произошло и почему.
— Да, — кивнул Пуаро, — ваши чувства вполне естественны — особенно Селии. Ее это должно волновать больше, чем вас. Но имеет ли все это значение сейчас, в настоящее время? Вы с Селией собираетесь пожениться, так для чего вам копаться в прошлом? Так ли уж важно, покончили ли ее родители самоубийством, договорившись об этом, погибли ли они в авиационной катастрофе, был ли кто-то из них убит случайно, а другой после этого застрелился или же их сделали несчастными какие-то любовные связи?
— То, что вы говорите, разумно и правильно, — отозвался Дезмонд Бертон-Кокс, — но я должен быть уверен, что Селия удовлетворена. Она ведь все равно будет думать об этой истории, даже если не станет о ней говорить.
— А вам не приходило в голову, — спросил Эркюль Пуаро, — что может оказаться очень трудным, если не вовсе невозможным, выяснить, что произошло на самом деле?
— Вы имеете в виду, кто из них застрелил другого, а потом застрелился сам и почему? Нет, если существовала какая-то причина.
— Даже если она существовала в далеком прошлом, имеет ли это значение теперь?
— Не имело бы никакого, если бы моя мать не совала всюду свой нос. Едва ли это сильно волновало бы Селию. Во время трагедии она была в школе в Швейцарии, никто не сообщал ей никаких подробностей, а в таком возрасте все воспринимается значительно проще.
— Но вам не кажется, что вы требуете невозможного?
— Я хочу, чтобы вы все выяснили, — заявил Дезмонд. — Конечно, если вы не можете или не хотите…
— Нет-нет, у меня нет никаких возражений, — быстро прервал Пуаро. — В конце концов, существует такая вещь, как любопытство. Горести, потрясения, болезни — все это человеческие трагедии, естественно привлекающие к себе внимание. Я всего лишь задаю вопрос: разумно ли ворошить прошлое?
— Может быть, нет, — ответил Дезмонд, — но…
— И согласны ли вы со мной, — снова прервал его Пуаро, — что после стольких лет эта задача может оказаться невыполнимой?
— Нет, — покачал головой Дезмонд. — Тут я с вами не согласен. Я считаю эту задачу вполне осуществимой.
— Интересно, — заметил Пуаро. — Почему вы так думаете?
— Потому что…
— У вас есть на то причина?
— Думаю, существуют люди, которые могут многое рассказать, если захотят. Возможно, они не захотят рассказывать мне или Селии, но вы могли бы все у них узнать.
— Интересно, — повторил Пуаро.
— До меня доходили кое-какие слухи, — продолжал Дезмонд. — Кто-то в их семье провел несколько лет в сумасшедшем доме — по-моему, леди Рэвенскрофт. С ней в молодости, если не в детстве, произошла какая-то трагедия — что-то связанное со смертью ребенка.
— Но сами вы ничего не знаете?
— Нет. Об этом слышала моя мать — очевидно, в Малайе. Знаете, как все эти мем-сахиб собираются вместе и начинают сплетничать.
— И вы хотите выяснить, правда это или нет?
— Да, но не знаю, как это сделать. Прошло много лет, и я не имею понятия, к кому мне обращаться. Но пока мы не выясним, что произошло и почему…
— Хотя это всего лишь догадка с моей стороны, но думаю, что я прав, — сказал Пуаро. — Вы имеете в виду, что Селия Рэвенскрофт не хочет выходить за вас замуж, пока не убедится, что не унаследовала от родителей — предположительно от матери — какое-то психическое расстройство. Это так?
— Думаю, она вбила это себе в голову не без помощи моей матери. Очевидно, мама этого опасается, хотя у нее нет никаких оснований, кроме злобных сплетен.
— Разобраться в этом будет нелегко, — предупредил Пуаро.
— Да, но я многое о вас слышал. Говорят, что вы умеете задавать вопросы таким образом, чтобы люди вам все рассказывали.
— Кому, по-вашему, я должен задавать вопросы? Думаю, что когда вы упомянули Малайю, то не имели в виду малайцев. Вы говорили о времени, когда там существовали английские общины, и жены офицеров — «мем-сахиб», как их называли, — сплетничали между собой.
— Я не утверждаю, что от этого может быть какая-то польза. Кто бы ни распространял эти сплетни, они наверняка либо умерли, либо обо всем забыли. Думаю, моя мать многое неверно поняла, а остальное напридумывала сама.
— И вы по-прежнему считаете, что я способен…
— Я не прошу вас ехать в Малайю и кого-то расспрашивать. Тех людей там давно уже нет.
— И вы не можете назвать мне имена?
— Их имена — нет.
— Тогда какие?
— Мне кажется, есть два человека, которые жили у Рэвенскрофтов и могут знать, что произошло и почему.
— Но сами вы не хотите к ним обратиться?
— Ну, я мог бы, но не думаю, что они… Мне бы не хотелось расспрашивать их об этом, и Селии, по-видимому, тоже. Они очень славные женщины — вовсе не сплетницы и не любительницы совать нос в чужие дела — и именно поэтому могут что-то знать. В свое время они наверняка старались помочь, как-то разрядить ситуацию, но не смогли… Простите, я говорю непонятно.
— Напротив, — возразил Пуаро. — Вы меня очень заинтересовали, и думаю, у вас на уме нечто конкретное. Скажите, Селия Рэвенскрофт согласна с вами?
— Я почти не говорил с ней об этом. Понимаете, она очень любила Мэдди и Зели.
— Мэдди и Зели?
— Да, так их называли. Когда Селия была маленькой и я только с ней познакомился, — я говорил, что в деревне мы жили по соседству, — у нее была — теперь это называется девушка au pair[1712], но тогда их именовали гувернантками — гувернантка-француженка. Она была очень добрая — играла с нами и другими детьми, — и Селия, а следом за ней вся семья называла ее Мэдди.
— Понимаю — сокращенно от «мадемуазель».
— Да, вы ведь француз. Поэтому мне и пришло в голову, что она может рассказать вам то, что знает и не хочет рассказывать другим.
— Допустим. А другое имя, которое вы упомянули?
— Зели — тоже сокращение от «мадемуазель». Мэдди пробыла там два или три года, а потом вернулась во Францию или Швейцарию. Пришлось нанять другую гувернантку — Селия вместе с родителями звала ее Зели. Она была моложе Мэдди — очень хорошенькая и забавная. Тоже играла с нами, и мы все страшно ее любили. Генерал Рэвенскрофт очень к ней привязался — играл с ней в шахматы, в пикет и так далее.
— А леди Рэвенскрофт?
— Она тоже любила ее, и Зели была ей предана. Поэтому она и вернулась после отъезда.
— Вернулась?
— Да, когда леди Рэвенскрофт заболела и попала в больницу, Зели стала как бы ее компаньонкой и ухаживала за ней. Я точно не знаю, но почти уверен, что она была там, когда произошла трагедия. Поэтому она должна знать, что случилось на самом деле.
— А вам известно, где она сейчас? Вы знаете ее адрес?
— Да, я узнал адреса их обеих. Мне пришло в голову, что вы могли бы расспросить их. Я понимаю, что прошу слишком много… — Юноша умолк, не окончив фразу.
Некоторое время Пуаро молча смотрел на него.
— Пожалуй, из этого может что-то выйти, — сказал он наконец.