Глава 9
I
Дни проходили без всякой пользы в тревожном ожидании неведомых событий.
Фактически ничего — если я могу так выразиться — не происходило. Однако были происшествия, обрывки странных разговоров, случайные сведения о разных обитателях Стайлз, замечания, кое-что разъясняющие. Все это скапливалось, и, если бы эти кусочки правильно сложить, многое для меня прояснилось бы.
Именно Пуаро в нескольких убедительных словах показал мне то, к чему я был преступно слеп.
Я в сотый раз сетовал на его отказ довериться мне. Это нечестно, говорил я ему. Мы с ним всегда бывали в одинаковой степени осведомлены — даже если ему удавалось сделать на основании этих сведений правильные выводы, а я оказывался не столь проницателен, как он.
Пуаро нетерпеливо взмахнул рукой.
— Совершенно верно, мой друг. Это нечестно! Это не спортивно! Это игра не по правилам! Примите все это и успокойтесь. Это не игра — это не le sport[1786]. Ведь вы занимаетесь тем, что лихорадочно гадаете, кто такой X. Не для этого я просил вас сюда приехать. Вам нет нужды этим заниматься. Я знаю ответ на этот вопрос. Но вот чего я не знаю и что хочу знать: «Кто должен умереть — и очень скоро?» Вам, mon vieux[1787], следует не ребусы решать, а спасти человеческое существо от смерти.
Я был поражен.
— Конечно, — пробормотал я. — Я… да, ведь вы практически сказали то же самое один раз, но я не совсем осознал.
— Так осознайте это сейчас — немедленно.
— Да, да, непременно… я хочу сказать, что уже осознал.
— Bien! Тогда скажите мне, Гастингс, кто же должен умереть?
Я смотрел на него в полной растерянности.
— Я действительно не имею никакого представления об этом!
— А вы должны иметь представление! Для чего же вы здесь еще?
— Конечно, — сказал я, возвращаясь к своим размышлениям на эту тему, — должна существовать связь между жертвой и X, так что если бы вы сказали мне, кто X…
Пуаро так энергично затряс головой, что смотреть на это было мучительно.
— Разве я вам не говорил, что в том-то и суть метода X? Не будет ничего, связывающего X с этой смертью. Это несомненно.
— Вы имеете в виду, что связь будет скрыта?
— Она будет так хорошо скрыта, что ни вам, ни мне ее не найти.
— Но несомненно, изучив прошлое X…
— Говорю вам — нет. Сейчас не время для этого. Убийство может произойти в любой момент, вы понимаете?
— Убьют кого-то в этом доме?
— Кого-то в этом доме.
— И вы в самом деле не знаете, кого и каким образом?
— Ах! Если бы я знал, то не принуждал вас выяснять это за меня.
— Вы основываете свое предположение просто на присутствии X?
В голосе моем прозвучало сомнение. Пуаро, которому стало изменять самообладание с тех пор, как он утратил подвижность, буквально заорал на меня:
— Ах, ma foi[1788], сколько же раз я должен все это повторять? Если множество военных корреспондентов внезапно съезжаются в определенную точку Европы, что это означает? Это означает войну! Если доктора со всего мира прибывают в определенный город, что это показывает? Что там должна состояться медицинская конференция. Если вы видите, что стервятник кружит над каким-то местом, там скоро будет труп. Если вы видите, как по вересковой пустоши идут загонщики, значит, будет охота. Если вы видите, как человек вдруг останавливается, срывает с себя одежду и бросается в море, — это означает, что он будет спасать утопающего.
Если вы видите, как леди средних лет и респектабельной внешности подсматривают сквозь изгородь, — вы можете сделать вывод, что там происходит что-то непристойное! И наконец, если вы почуяли запах жареного мяса и заметили, как несколько человек идут по коридору в одном и том же направлении, можете с полной уверенностью предположить, что скоро подадут обед!
С минуту-другую я размышлял над этими аналогиями, потом сказал, обратившись к первой:
— Все равно один военный корреспондент еще не делает войны!
— Конечно нет. И одна ласточка еще не делает весны. Но один убийца, Гастингс, делает убийство.
Конечно, это было неоспоримо. Но мне пришло в голову то, о чем, по-видимому, не подумал Пуаро: даже у убийцы бывают выходные. Возможно, X приехал в Стайлз просто на каникулы, без всякого намерения убивать. Однако Пуаро так разъярился, что я не рискнул высказать это предположение. Я только сказал, что все это дело кажется мне безнадежным. Мы должны подождать…
— И посмотреть, — закончил мою фразу Пуаро. — Как мистер Асквит в последнюю войну. Именно это, mon cher, мы и не должны делать. Я не говорю, заметьте, что нам удастся что-то сделать. Как я уже сказал прежде, когда убийца намерен убить, его нелегко перехитрить. Но мы можем, по крайней мере, попытаться. Представьте себе, Гастингс, что перед вами задача из игры в бридж, напечатанная в газете. Вы видите все карты. От вас требуется предсказать результат сдачи карт.
Я покачал головой.
— Это не имеет смысла, Пуаро, у меня нет ни малейшего представления. Если бы я знал, кто X…
Пуаро снова заорал на меня. Он кричал так громко, что из соседней комнаты прибежал испуганный Куртис. Пуаро отослал его взмахом руки и, когда тот вышел, заговорил более спокойно:
— Ну же, Гастингс, вы не так глупы, как притворяетесь. Вы изучили те случаи, о которых я дал вам почитать. Вы можете не знать, кто такой X, но вы знаете метод, которым X совершает преступления.
— А-а, — обрадовался я, — понимаю.
— Конечно понимаете. Ваша беда в том, что вы ленитесь думать. Вам нравится играть в «угадайку». Вы не любите работать головой. Каков основной элемент метода X? Не заключается ли он в том, что, когда преступление совершено, мы имеем полный набор его составных? То есть мотив преступления, возможность его совершить, средство и, наконец, что еще важнее, виновное лицо, готовое для скамьи подсудимых.
Я сразу же ухватил суть и понял, каким дураком был, что не увидел это раньше.
— Я понял, — сказал я. — Мне нужно искать того, кто… кто отвечает этим требованиям, — потенциальную жертву.
Пуаро со вздохом откинулся на спинку кресла.
— Enfin! Я очень устал. Пошлите ко мне Куртиса. Теперь вам ясна ваша задача. Вы свободны в своих передвижениях, можете разгуливать где хотите, следовать за людьми, беседовать с ними, незаметно шпионить… (Тут я чуть было не стал с негодованием протестовать, но промолчал. Это был слишком старый спор.) Вы можете подслушивать разговоры, у вас колени, которые гнутся, и вы можете на них стать и подсматривать в замочную скважину…
— Я не стану подсматривать в замочную скважину, — возмутился я.
Пуаро прикрыл глаза.
— Ну что же, очень хорошо. Вы не будете подглядывать в замочную скважину. Вы останетесь английским джентльменом, а кого-то убьют. Это не имеет значения. Для англичан прежде всего — честь. Ваша честь важнее, чем чья-то жизнь. Bien! Все ясно.
— Нет, к черту, Пуаро…
Пуаро холодно перебил меня:
— Пошлите ко мне Куртиса. Уходите. Вы упрямы и крайне глупы, и мне бы хотелось, чтобы тут был кто-нибудь еще, кому я мог бы доверять. Однако, полагаю, мне все-таки придется иметь дело с вами, невзирая на ваши абсурдные идеи о честной игре. Поскольку вы не можете использовать свои серые клетки, так как не имеете их, то используйте хотя бы ваши глаза, уши и нос, если возникнет необходимость, — в тех пределах, в которых позволяют правила чести.
II
Только на следующий день осмелился я высказать идею, которая не раз приходила мне в голову. Я сделал это с некоторым сомнением, поскольку никогда не знаешь, как отреагирует Пуаро!
Я сказал:
— Я знаю, Пуаро, от меня не очень много проку. Вы сказали, что я глуп, ну что же, в некотором смысле это верно. И я — всего лишь половина того человека, которым был. После смерти Цинтии…
Я остановился. Пуаро издал тяжкий вздох в знак сочувствия.
Я продолжал:
— Но здесь есть человек, который мог бы нам помочь — как раз такой, как нам нужен. Мозги, воображение, находчивость. Привык принимать решения и обладает большим жизненным опытом. Я говорю о Бойда Каррингтоне. Вот человек, который нам необходим, Пуаро. Доверьтесь ему. Изложите ему все.
Пуаро открыл глаза и крайне решительно заявил:
— Ну конечно нет.
— Но почему? Вы не можете отрицать, что он умен, намного умнее, чем я.
— Это не так уж трудно, — с убийственным сарказмом ответил Пуаро. — Но выкиньте эту идею из головы, Гастингс. Мы никому не станем доверяться, вы поняли? Я запрещаю вам обсуждать эту тему.
— Хорошо, раз вы так настаиваете, но Бойд Каррингтон действительно…
— Ах, скажите пожалуйста! Бойд Каррингтон. Что он такое, в конце концов? Верзила, полный самомнения и довольный собой, потому что люди называли его «ваше превосходительство». Человек с определенным обаянием, тактом и хорошими манерами. Но не такой уж он восхитительный, этот ваш Бойд Каррингтон. Он повторяется, он рассказывает одну и ту же историю дважды — и более того, у него такая плохая память, что он пересказывает вам историю, которую рассказали ему вы! Человек с выдающимися способностями? Вовсе нет. Старый зануда, болтун, enfin, выскочка!
И тут меня озарило.
У Бойда Каррингтона действительно была неважная память. И он совершил оплошность, которая, как я теперь понял, сильно разозлила Пуаро. Мой друг рассказал Каррингтону историю о тех днях, когда служил в полиции в Бельгии. А пару дней спустя в саду, где нас собралось несколько человек, Бойд Каррингтон в забывчивости пересказал ту же самую историю Пуаро, предварив ее замечанием: «Я помню, Chef de la Sûreté[1789] в Париже рассказывал мне…»
Теперь я понял, что это смертельно обидело Пуаро!
Я тактично промолчал и удалился.
III
Я спустился вниз и вышел в сад. Там никого не было. Пройдя через рощицу, я поднялся на холмик, поросший травой. На вершине его стояла беседка, находившаяся на последней стадии обветшалости. Здесь я уселся, закурил трубку и принялся размышлять о положении дел.
У кого в Стайлз есть достаточно определенный мотив для убийства?
Если не считать полковника Латтрелла, который вряд ли зарежет свою жену во время партии в роббер, — хотя у него имелся явный мотив, вполне оправданный, — поначалу никто, кроме него, не приходил мне в голову.
Беда в том, что я слишком мало знаю об этих людях. Например, о Нортоне и мисс Коул. Каковы обычные мотивы убийства? Деньги? Насколько мне известно, Бойд Каррингтон был единственным богатым человеком из всей компании. Если он умрет, кто унаследует его деньги? Кто-нибудь из присутствующих в этом доме? Вряд ли. И все же не мешало бы навести справки. Возможно, Каррингтон оставил деньги на исследования, сделав Франклина доверительным собственником. В таком случае — да еще если вспомнить довольно необдуманное замечание Франклина насчет уничтожения восьмидесяти процентов человечества — рыжеволосый доктор становился одним из наиболее вероятных подозреваемых. Не исключено также, что Нортон или мисс Коул были дальними родственниками и могли автоматически стать наследниками. Притянуто за уши, но возможно. А если полковник Латтрелл, который был старым другом Бойда Каррингтона, указан в завещании последнего? На этом корыстный мотив оказался исчерпан. Я обратился к более романтическим версиям. Франклины. Миссис Франклин — тяжелобольна. Возможно ли, что это действие медленно отравляющего яда? И если так — ее смерть могла бы быть делом рук мужа? Он врач и, несомненно, располагает средствами и возможностью. А как насчет мотива? Мне пришла в голову неприятная мысль, что тут может быть замешана Джудит. Я-то знал, что у них сугубо деловые отношения, но поверят ли в это остальные? Поверит ли в это какой-нибудь циник полицейский? Джудит — очень красивая молодая женщина. Привлекательная секретарша или ассистентка — причина многих преступлений. Эта мысль меня напугала.
Следующим я рассмотрел Аллертона. Мог бы кто-нибудь вознамериться его убить? Уж если тут должно произойти убийство, я бы предпочел, чтобы жертвой стал Аллертон! Должно быть, легко обнаружить, почему кто-то хотел бы его убить. Взять, к примеру, мисс Коул, которая уже немолода, но все еще хороша. Она вполне могла его ревновать, если у них с Аллертоном когда-то были близкие отношения. Правда, у меня не было никаких оснований так полагать. К тому же если Аллертон — X…
Я нетерпеливо тряхнул головой. Все это ничего мне не давало. Звук шагов по гравию, донесшийся снизу, привлек мое внимание. Это был Франклин. Он быстрой походкой направлялся к дому; руки засунуты в карманы, шея вытянута. У него был какой-то подавленный вид. Сейчас, когда доктор не следил за собой, он выглядел очень несчастным человеком. Это поразило меня.
Я так засмотрелся на Франклина, что не услышал шаги неподалеку. Когда мисс Коул заговорила со мной, я вздрогнул и обернулся к ней.
— Я не слышал, как вы подошли, — объяснил я извиняющимся тоном, вскочив на ноги.
Она рассматривала беседку.
— О, викторианская реликвия!
— Да, не правда ли? Боюсь, что тут много пауков. Садитесь. Я сейчас сотру пыль со скамейки.
Вот удобный случай познакомиться поближе с одним из постояльцев, решил я, смахивая паутину и украдкой разглядывая мисс Коул.
Ей можно было дать от тридцати до сорока лет. Худенькая, с тонким профилем и очень красивыми глазами. В ней чувствовалась какая-то скрытность, более того — подозрительность. Я вдруг понял, что эта женщина много страдала и вследствие этого глубоко разочарована в жизни. Мне захотелось узнать побольше об Элизабет Коул.
— Ну вот, — сказал я, последний раз проведя по скамье платком, — это все, что я мог сделать.
— Благодарю вас. — Улыбнувшись, она села.
Я уселся рядом с ней. Скамейка издала зловещий скрип, но катастрофы не произошло.
Мисс Коул спросила:
— Скажите, о чем это вы думали, когда я подошла? Вы целиком ушли в свои мысли.
— Я наблюдал за доктором Франклином, — признался я.
— Да?
Я не видел причин, почему бы не поведать о том, что было у меня на уме.
— Меня поразило, что он выглядел очень несчастным.
Женщина, сидевшая рядом со мной, тихо сказала:
— Ну конечно же, он несчастен. Вы должны были это понять.
Полагаю, я не сумел скрыть своего удивления, когда, запинаясь, ответил:
— Нет… нет… я не понял. Я всегда думал, что он полностью поглощен своей работой.
— Так оно и есть.
— Вы называете это несчастьем? Я бы сказал, что это самое счастливое состояние из всех, какие можно вообразить.
— О да, я не спорю с этим… но только если вам не мешают сделать то, что, как вы чувствуете, в ваших силах. То есть если вы не можете сделать все, на что способны.
Я с озадаченным видом посмотрел на мисс Коул. Она продолжала объяснять:
— Прошлой осенью доктору Франклину представилась возможность поехать в Африку и продолжить там свои исследования. Как вам известно, он удивительно талантлив и уже заявил о себе первоклассными работами в области тропической медицины.
— И он не поехал?
— Нет. Его жена запротестовала. Она недостаточно здорова, чтобы вынести тамошний климат. А идея остаться в Англии пришлась ей не по вкусу — тем более что это означало для нее более скромный образ жизни. Предложенное вознаграждение было небольшим.
— Но, — возразил я, — полагаю, он понимал, что не может оставить ее при таком состоянии здоровья.
— Много ли вы знаете о состоянии ее здоровья, капитан Гастингс?
— Ну, я… нет… Но ведь она больна, не так ли?
— Она определенно получает удовольствие от своих болезней, — сухо ответила мисс Коул.
Я удивленно взглянул на нее. Легко было заметить, что ее симпатии всецело на стороне мужа.
— Думаю, — осторожно проговорил я, — что женщины… э… хрупкого здоровья склонны быть эгоистичными?
— Да, я полагаю, больные — хроники — обычно очень эгоистичны. Возможно, их нельзя за это винить.
— Вы не считаете, что миссис Франклин так уж тяжело больна?
— О, мне бы не хотелось это утверждать. Просто у меня есть некоторое сомнение. По-моему, на то, что ей хочется сделать, у нее всегда находятся силы и здоровье.
Я про себя удивился, что мисс Коул так хорошо осведомлена о положении дел в семье Франклин.
— Полагаю, вы хорошо знаете доктора Франклина? — полюбопытствовал я.
Она покачала головой.
— О нет. Я видела его всего один-два раза до того, как мы встретились здесь.
— Но, наверное, он рассказывал вам о себе?
Мисс Коул снова отрицательно покачала головой.
— Нет, то, что я вам рассказала, я узнала от вашей дочери Джудит.
Джудит, подумал я с мимолетной горечью, беседует со всеми, кроме меня.
Мисс Коул продолжала:
— Джудит очень предана своему работодателю и за него готова любому выцарапать глаза. Она яростно осуждает эгоизм миссис Франклин.
— Вы тоже считаете, что жена доктора эгоистична?
— Да, но я могу ее понять… Я… я понимаю больных. Я могу также понять, почему доктор Франклин ей потакает. Джудит, конечно, считает, что ему нужно было оставить свою жену где угодно и продолжать работу. Ваша дочь с большим энтузиазмом занимается научной работой.
— Я знаю, — ответил я без особой радости. — Порой меня это огорчает. Это кажется неестественным, если вы понимаете, что я имею в виду. Мне кажется, в ней должно быть… больше человеческих слабостей… Желания развлекаться. Она должна веселиться, влюбляться в славных молодых людей. В конце концов, юность — это пора, когда нужно перебеситься, а не корпеть над пробирками. Это неестественно. Когда мы были молоды, мы развлекались, флиртовали, наслаждались жизнью — в общем, вы сами знаете.
Последовало молчание. Затем мисс Коул произнесла странным тоном:
— Я не знаю.
Я ужаснулся, спохватившись, что по недомыслию говорил с ней так, словно мы — ровесники. А ведь на самом деле она на добрый десяток лет меня моложе, и я невольно совершил страшную бестактность.
Я рассыпался в извинениях, запинаясь от неловкости. Мисс Коул прервала меня:
— Нет, нет, я не то имела в виду. Пожалуйста, не извиняйтесь. Я имела в виду только то, что сказала. Я не знаю. Я никогда не была «молодой» в вашем понимании. Я никогда не знала, что такое «веселиться».
Что-то в ее голосе — горечь, глубокая обида — привело меня в замешательство. Я сказал несколько неловко, но искренне:
— Простите.
— О, ничего, это не важно. Не огорчайтесь так. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Я повиновался.
— Расскажите мне о других людях, живущих в этом доме, — попросил я. — Если только они вам знакомы.
— Я знаю Латтреллов всю свою жизнь. Грустно, что они вынуждены заниматься такими вещами, особенно жаль его. Он славный. И она лучше, чем вам кажется. Ей приходилось жаться и экономить всю жизнь, вот почему она стала несколько… скажем так — хищной. Когда постоянно приходится на всем выгадывать, это в конце концов сказывается. Единственное, что мне в ней не нравится, — ее экзальтированность.
— Расскажите мне что-нибудь о мистере Нортоне.
— Рассказывать особенно нечего. Он очень милый, довольно застенчивый и, пожалуй, немного глуповатый. Никогда не отличался крепким здоровьем. Он жил вместе с матерью — сварливой недалекой гусыней. Думаю, Нортон был у нее в полном подчинении. Несколько лет тому назад она умерла. Он хорошо разбирается в птицах, цветах и все такое прочее. Нортон очень добрый, и он из тех, кто много видит.
— В свой бинокль, хотите вы сказать?
Мисс Коул улыбнулась:
— О, я выразилась не в буквальном смысле. Я имела в виду, что он многое замечает. Как и большинство тихих людей. Он не эгоистичен и очень внимателен ко всем, но в какой-то мере это неудачник, если вы понимаете, что я имею в виду.
Я кивнул:
— О да, я понимаю.
Внезапно в голосе Элизабет Коул снова зазвучала горькая нота:
— Именно это угнетает в подобных местах. Пансионы, хозяева которых — люди благородного происхождения, сломленные жизнью. Там полно неудачников — людей, которые ничего не достигли и никогда ничего не добьются, которые… которые потерпели фиаско. Старых и усталых, конченых людей.
Ее голос замер. Глубокая печаль проникла мне в душу. Как это верно! У тех, кто собрался здесь, нет будущего. Седые головы, отлюбившие сердца, утраченные мечты. Я сам, пребывающий в тоске и одиночестве. Женщина возле меня, исполненная горечи и разочарования. Доктор Франклин, энергичный и честолюбивый, планы которого срываются, и его жена, изнуренная болезнью. Тихий маленький Нортон, который, прихрамывая, бродит по окрестностям и наблюдает за птицами. Даже Пуаро, когда-то блистательный Пуаро, теперь прикованный к инвалидному креслу старик.
В прежние времена все было иначе — в те дни, когда я впервые приехал в Стайлз. Эта мысль была так печальна, что я не сдержался и с губ моих сорвался горестный стон.
Моя собеседница поспешно спросила:
— Что такое?
— Ничего. Просто меня поразил контраст. Знаете, в молодости, много лет назад, я бывал здесь. Я думал сейчас о том, что многое изменилось с тех пор.
— Понятно. Значит, это был счастливый дом? Все были счастливы здесь?
Любопытно, как иногда мысли сменяют одна другую, словно стеклышки в калейдоскопе. Это произошло со мной сейчас. Замелькали картины давних событий. И наконец мозаика сложилась в правильный рисунок.
Мне дорого было само по себе прошлое, а не его реальные события. Потому что даже тогда, в то далекое время, в Стайлз не было счастья. В памяти вставали бесстрастные факты. Мой друг Джон и его жена, оба несчастные, недовольные жизнью, которую вынуждены были вести. Лоренс Кэвендиш, погруженный в меланхолию. Юная Сэнди, жизнерадостность которой омрачалась ее зависимым положением. Инглторп, женившийся на богатой женщине ради ее денег. Нет, никто из них не был счастлив. Этот дом не знал радости.
Я сказал мисс Коул:
— Я поддался обманчивому чувству ностальгии. Этот дом никогда не был счастливым. И сейчас тоже. Все здесь несчастны.
— Нет, нет. Ваша дочь…
— Джудит не счастлива, — возразил я и вдруг отчетливо понял это.
Да, Джудит не была счастлива.
— Вот и Бойд Каррингтон, — неуверенно продолжал я. — На днях он говорил, что очень одинок. Однако, несмотря на это, мне кажется, что он наслаждается жизнью: у него есть дом и еще много всего.
Мисс Коул ответила довольно резко:
— О да, но ведь сэр Уильям другой. Мы не чета ему. Он пришел сюда из другого мира — мира успеха и независимости. Он преуспел в жизни и сознает это. Он не из числа… покалеченных.
Меня удивило выбранное ею определение. Я озадаченно взглянул на свою собеседницу.
— Какое странное слово пришло вам на ум! Отчего, не поясните ли?
— Потому что, — с неожиданным ожесточением ответила мисс Коул, — это именно так и есть. Во всяком случае, в отношении меня. Я покалечена.
— Я вижу, что вы были очень несчастны, — мягко произнес я.
— Вы ведь не знаете, кто я, не так ли? — Она посмотрела мне прямо в лицо.
— Э-э… я знаю вашу фамилию…
— Коул — не моя фамилия. Вернее, это фамилия моей матери. Я взяла ее… после.
— После?
— Моя настоящая фамилия Личфилд.
В первое мгновение эта фамилия показалась мне просто смутно знакомой. Потом я вспомнил:
— Мэтью Личфилд.
Она кивнула:
— Я вижу, вы в курсе. Именно это я имела в виду. Мой отец был душевнобольным человеком и тираном. Он запрещал нам жить нормальной жизнью. Мы не могли пригласить в дом друзей. Он почти не давал нам денег. Мы жили как в тюрьме.
Она запнулась, в ее красивых темных глазах застыла печаль.
— А потом моя сестра… моя сестра…
— Пожалуйста, не надо… не продолжайте. Это слишком мучительно для вас. Я знаю эту историю. Нет необходимости мне рассказывать.
— Но вы не знаете. Не можете знать. Мэгги! Это непостижимо, невероятно. Я знаю, она пошла в полицию и созналась. Но иногда мне все же не верится! Порой мне кажется, что это неправда… что это не так… не так, как она сказала.
— Вы имеете в виду… — осторожно начал я, — что факты… факты расходятся с…
Мисс Коул резко оборвала меня:
— Нет, нет. Дело не в этом. Дело в самой Мэгги. Это на нее не похоже. Это была не… не Мэгги!
Я с трудом заставил себя промолчать. Еще не пришло то время, когда я смогу сказать ей: «Вы правы. Это была не Мэгги…»