Глава 7

Вместо того чтобы выслушать, поддержать, она…

А впрочем, это не мое дело. Пусть сами разбираются.

Смех Донны. Звонкий, довольный. Как будто ей вручили долгожданную игрушку.

Каждое слово было гвоздём. Каждый вдох — пыткой. Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри нарастает дрожь. Не от холода. От чего-то иного. Тёмного. Тягучего.

— Тебе придется ее целовать. Учти этот момент. Перед алтарем.

— Я представлю, что целую тебя.

— А как же консумация брака? — её вопрос прозвучал тихо, почти стыдливо, но с той же сладкой ядовитостью.

Пауза. Длинная. Звонкая.

— А я представлю, что целую тебя, — его голос стал ниже, интимнее, словно он говорил не в саду, а в спальне, на ухо. — Закрою глаза и представлю, что это — твои губы.

Странное тепло, порожденное его присутствием рядом, горячей волной пробежало по ключицам, вниз, к солнечному сплетению. Я ахнула, невольно, тихо, и тут же прижала ладонь к груди, словно могла удержать внутри то, что рвалось наружу.

Я посмотрела вниз. Они всё ещё шли по аллее, рука об руку. Его профиль — резкий, как лезвие. Её голова на его плече. Счастливые. Недосягаемые.

И тут — мысль. Острая, как осколок стекла. Ясная. Холодная.

Нет! Я не буду снимать медальон. Пусть он и дальше пребывает в иллюзии того, что его жена похожа на «пьяного побитого ефрейтора». И я не уеду отсюда, пока не получу свои «откупные». Пусть хоть всем домом скидываются. Деньги мне сейчас очень нужны.

Служанка появилась на пороге бесшумно, словно тень, отделившаяся от стены. Девушка лет восемнадцати, в простом сером переднике, с тряпкой в руке. Но в её глазах не было готовности служить. Там читалось глухое, животное недовольство.

— Может, хоть камин уберешь? И принесешь новых дров, — попросила я, стараясь, чтобы голос не звучал как приказ. Холод в комнате был не просто температурой, он был физическим весом, давящим на плечи. — А то в комнате прохладно.

— Как скажете, мадемуазель, — произнесла служанка.

Она взглянула на меня волком. В этом взгляде не было страха перед хозяйкой. Было презрение. Они все здесь знали: настоящая хозяйка — та, в вишневом платье. А я — временная помеха. Недоразумение, которое нужно перетерпеть.

Девушка лениво поворошила кочергой холодную золу. Пепел поднялся облаком, оседая на моем платье, словно намекая: ты здесь лишняя, ты — пыль. Она вышла за дровами, хлопнув дверью так, что со стен осыпалась штукатурка.

Я осталась одна, слушая, как трещат поленья, разгораясь неохотно. Огонь был слабым, болезненным, как и всё в этом доме.

Да, слуги получают здесь жалование за просто так. А всё благодаря порядкам Донны. Дом грязнущий, пыльный, окна немытые. Зато они ее обожают! Тоже мне, хозяйка! Даже у меня в поместье чище в сто раз! Хоть у меня почти не осталось слуг! Потому что я убираю вместе с ними. Наравне.

Там, в Эмих, мы делили хлеб за одним столом. Я знала имена каждой кухарки, знала, у кого болит спина, а кто ждет ребенка. Здесь же царствовала иерархия, выстроенная на лени и лицемерии. Донна покупала их любовь позволением бездельничать. Я же привыкла платить уважением. Но уважение в этом доме было валютой, которая не в ходу.

Когда камин наконец-то почистили и в комнате стало чуть теплее, я закрыла окно. Шторы снова поглотили свет, оставив лишь мерцание огня на стенах.

Я уселась в кресло, стараясь думать о хорошем. О том, как я уезжаю отсюда. Да, я буду числиться его женой, но жить буду отдельно.

У многих аристократов было две семьи. Одна — официальная. А вторая — любимая.

Бррр! Как же противно мне от этой мысли.

Ну ничего, прорвемся.