22

— Ну, мать, ты даешь! — то ли восхищенно, то ли с ужасом в голосе заявила Альбина, когда я выложила подруге все, что со мной произошло за последнее время. — Вот так вот просто взяла и отвезла туда Вадю? И что? Сердце не екает?

Оно екало, да еще как. Но я дала себе зарок — не названивать сыну, не дергать его по поводу и без. Просто предоставить возможность самому увидеть то место, в котором он мог оказаться, если бы сделал соответствующий выбор на судебном заседании.

— Если вдруг что-то случится, запихну причиндалы в глотку всем, кто будет причастен, — мрачно сказала я, отпивая глоток чая.

— Ну и Вадик все же довольно взрослый парень, — поспешила поддержать меня Альбина. — Если что, даст отпор, ну а мы уже с тобой подоспеем.

Я кривовато улыбнулась в ответ, надеясь, что Аля поймет и без слов, что я ей очень благодарна за поддержку. Сама же то и дело смотрела на экран телефона, опасаясь пропустить входящий звонок от сына, хотя на смартфоне громкость и была установлена на максимум.

— А вообще, Аль… мне так дерьмово, — призналась подруге в том, что чувствовала.

— Да уж понимаю. Всю свою жизнь пахать на этого козла, а получить вот это вот все! — возмутилась Альбина.

— Ну, я сама в этом виновата, — развела я руками.

Впрочем, от этого осознания легче не становилось. Да и кошки скребли на душе вовсе не потому, что я потратила лучшие годы своей жизни на того, кто этого совсем не заслуживал. Я думала о… другом.

— Вот уж себя винить точно не стоит! — Аля в порыве чувств даже по столу ладонью ударила. — Был бы рядом тот, кто это все ценил бы, ничего бы подобного не случилось. — Подруга сделала глубокий вдох, после чего продолжила. — В наше время такая ценность — возвращаться в тот дом, где тебя ждут. Где уютно и хорошо. Где создан тот мир, в котором ты можешь отдохнуть и душой, и телом. Бабы же у нас как… им карьеру подавай, а если не построила — ты никто. Только и другие есть. Такие, как ты. И знаешь, тем вы и ценнее, потому что как вымирающий вид уже.

— Ага, — невесело улыбнулась я, — только тех, кто обеспечивает этот самый мир, где уютно и хорошо, считают обслугой.

— Идиоты считают, — хмыкнула Альбина. — Или потребители, которые привыкли, что их должны с ног до головы облизывать хрен знает за какие заслуги.

Мы некоторое время помолчали. Я и сама не понимала, почему этот вопрос снова поднялся. И — главное — почему я являюсь в этом обсуждении весьма активным участником. Может, дело в Адаме? Ведь он, по сути, тоже сказал мне, что ему хочется видеть рядом женщину, которая будет вести дом и полностью посвятит себя этому. Вот только готов ли он будет показать в этом случае насколько он это ценит? И готова ли я и дальше довольствоваться подобной ролью?

— Ну а в целом, — сделав вид, что задумалась, изрекла Аля. — Разве обслуга — это не та, кому за такую работу платят? — спросила она.

Я посмотрела на подругу удивленно. Конечно, говорила она о весьма болезненных и острых вещах, но ведь во всем была права, черт побери!

— Да… так и есть, — кивнула в ответ и, помолчав, добавила: — Похоже, даже на обслугу в случае с Антоном я не тяну, — хмыкнула невесело.

На что Аля со всей свойственной ей горячностью заявила:

— Тогда тем более надо стрясти с него все, на что ты имеешь полное право!

Я сделала еще один глоток чая. Конечно, подруга была права и в этом, вот только я очень сильно сомневалась, что так просто будет получить то, что причиталось нам с сыном по закону. Да и вообще не представляла, что именно в данный момент, в эту самую секунду льют в уши Вадиму. Может он вообще решит после пребывания у папы, что знать меня не желает.

— Посмотрим, — сказала я и, взяв телефон и убедившись, что сын мне все же не позвонил, поднялась на ноги и сказала: — Давай спать ложиться… поздно уже.

«Мам… забери меня, пожалуйста…» — пришло от Вадима ближе к вечеру следующего дня.

Один господь ведал, чего мне стоило продержаться эти часы и не позвонить сыну первой. Я почти не спала предыдущую ночь. Вскочила с постели ни свет, ни заря и все это время не расставалась с телефоном.

«Хорошо, приеду через час», — напечатала я в ответ и тут же бросилась собираться.

Сердце застучало, как сумасшедшее, а в воображении нарисовалось сразу множество картинок. Например, таких, в которых Вадик уже успел пострадать от этой идиотской семейки.

«Только адрес уже другой. Сейчас мы на Вороновом бульваре, дом 12».

Я застыла, когда прочла это сообщение от Вадима. Что вообще происходило? Почему он находился совсем не там, где я его оставляла вчера? В какие игры играл Антон, пытаясь уберечь свою гадину от лишних волнений? Он что — сослал сына куда-то в непонятное место, чтобы только он не раздражал драгоценную Анечку?

«Поняла. Скоро буду», — заверила я сына в ответ, и помчалась к нему, надеясь, что с Вадимом за это время ничего страшного не случилось.

А если все же произошло то, от чего мой мальчик пострадал, я готова была перевернуть весь мир кверху ногами, чтобы виновные были наказаны. И в моем случае эта угроза не заставила бы ждать того момента, когда она могла бы воплотиться в жизнь.

Когда такси остановилось возле пятиэтажного дома с видом на реку, я вышла из машины и огляделась. Где оказалась — не знала, но очень надеялась, что все пройдет быстро. Я просто заберу Вадима и мы уедем. И сейчас совсем неважно было, кому принадлежит та квартира, где в итоге и оказался сын.

Я увидела его стоящим чуть поодаль, а при взгляде на сумку, которую он сжимал в руках, в сердце почувствовался болезненный укол. Мой мальчик так отчаянно искал общения с отцом, так не желал смиряться с новыми обстоятельствами, что готов был на все. А Антону это было вовсе не нужно.

— Вадим! — позвала его я, и сын, сорвавшись с места, побежал ко мне.

Словно за ним сонм чудовищ гнался, а он снова был маленьким крохой, порой приходящим к нам в комнату, потому что ему приснился кошмар.

Мы крепко обнялись. Просто, без слов, стоя посреди улицы. И в этот момент я почувствовала, как напряжение, копившееся во мне все это время, отступает.

— Едем домой? — спросила я сына, когда он отстранился и посмотрел на меня виновато. И с той затаенной болью, которая в моем сердце отзывалась только страданиями и ничем кроме.

— Едем домой, — с нажимом сказал Вадим и мы с ним направились к поджидавшему нас такси.

Когда оказались дома и сын, сообщив, что сейчас вернется, потому что хочет поговорить, пошел к себе в комнату бросить сумку, я поняла, что сейчас у меня внутри есть лишь легкость. Сколько бы всего ни было впереди, сколько бы мне еще ни предстояло перенести, сына я не потеряла. Чувствовала это внутренним чутьем, которое, должно быть, присуще каждой матери. И это было самым главным, с остальным я уж как-нибудь разберусь.

— Давай присядем? — спросил Вадим, входя следом за мной на кухню.

Туда, где было и сердце дома, и, своего рода, место для переговоров и решения весьма важных вопросов.

— Давай, — согласно кивнула я.

Мы устроились за столом, и сын, посмотрев на меня совершенно серьезно, сказал:

— Я хочу попросить у тебя прощения, мам… Тебе так досталось от папы, а еще и я добавил… А ты же у нас самая хрупкая, тебя защищать нужно.

От слов Вадима, сказанных искренне, хоть и сбивчиво, на глазах сами по себе появились слезы.

— Прощаю, — кивнула я. — И я хоть и кажусь хрупкой, но довольно сильная. Теперь я это точно поняла.

Мы помолчали какое-то время. Я давала возможность Вадиму собраться с мыслями, а может, с духом. И когда он заговорил, внимательно слушала каждое его слово.

— Я ведь по-настоящему хотел… думал… что все может быть если не как раньше, то хотя бы чтобы я папу не потерял, — начал он, и я заметила, как его руки сжались в кулаки. — Я люблю его, даже несмотря на то, что он с тобой и с нами сделал.

— Это нормально. Как я уже много раз тебе говорила — он твой папа, и это неизменно, — сказала я.

— Только не очень-то я ему нужен, — с горькой усмешкой ответил Вадим. Покачал головой, взъерошил пятерней волосы на затылке, после чего потянул пряди, зажатые в кулаке, словно ему нужно было сделать хоть что-то, чтобы прийти в себя.

— Почему ты так думаешь? — с опаской спросила я, боясь услышать то страшное, что мог пережить Вадим за эти часы, когда был в доме Лемешевых.

— Потому что когда его дочь заставила папу сказать, что он любит ее больше и выберет всегда только ее… он это сделал.

Я округлила глаза, не веря тому, что слышала. Сердце заколотилось так сильно, что мне показалось, будто оно разрослось до огромных размеров. Я-то опасалась, что сын может пострадать там физически, а оказалось, что удары, нанесенные ему, были гораздо страшнее.

— Как так? — в ужасе выдохнула я.

— А вот так, — притворно-равнодушно пожал плечами сын, хотя я и видела насколько ему не все равно. — Потом, когда мы наедине остались, он, конечно, сказал, что соврал. Что Бэлла пока слишком мала, она сама не понимает, чего требует.

Все она прекрасно понимала… Маленький заносчивый требовательный монстр, который был зеркальным отражением своей матери. И в такое же чудовище превратился и мой бывший муж, который никогда не был таким. Не был до момента, пока не стал вращаться в тех кругах, доступ к которым ему открыло семейство Лемешевых.

— Когда он это озвучил, его дочь успокоилась. И стала рассказывать мне, как сильно папа ее любит, потому что заваливает подарками, возит в разные места отдыхать. Даже фотографии показала на своем супер-дорогом телефоне. О таком я и мечтать не смею.

Я подалась к сыну и сказала то, что первым пришло в голову. Потому что мне так отчаянно хотелось, чтобы он не чувствовал себя ущемленным.

— Все у нас с тобой будет. Все, о чем мечтаем. Мы сами справимся, вот увидишь.

Вадим закивал, сделал глубокий вдох и заявил:

— Я всего добьюсь. Стану звездой и ни ты, ни я никогда ни в чем не будем нуждаться.

— А я и так не нуждаюсь, — заверила сына в ответ. — У меня есть я сама и ты. Больше мне никого и не нужно.

Он посмотрел на меня внимательно, и мне стало под этим взглядом неуютно. Я примерно понимала о чем, — вернее, о ком — может пойти речь. Но была ли готова сейчас это обсуждать? В этом я сильно сомневалась.

— А как же тот… брат папиной новой жены? — все же спросил Вадим.

Я поджала губы и сделала глубокий вдох. Могла сейчас отмахнуться, промолчать, сделать вид, что этот вопрос не стоит обсуждения. Но и недоговоренностей нам с сыном уже хватало с лихвой.

— Пока я не знаю, что тебе ответить на этот вопрос. Адам мне нравится. Он не сделал ничего плохого, напротив… но, как говорится, обжегшись на молоке, — я развела руками и кривовато улыбнулась.

— Я был неправ и в этом… прости меня, мам.

Сын подался ко мне и мы с ним крепко обнялись. Так и сидели, не обращая внимания на то, что нам обоим неудобно в такой позе, когда нас разделял стол. Просто каждый из нас чувствовал сейчас, что мы максимально близки друг другу. Как, наверное, никогда.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — наконец сказал сын, но не успела я заверить его, что чувствую сейчас себя именно счастливой, как он добавил: — Многое отцу готов был простить, но только не того, что услышал сегодня.

Отстранившись, я нахмурилась. Выражение лица Вадима стало жестким, таким я сына еще не видела. И в то же время мне стало страшно вновь — неужели я своими руками сделала то, что нанесло Вадику такую травму, о которой он никогда не забудет?

— Что ты услышал? — упавшим голосом спросила я у сына.

— Это утром было, — словно бы нехотя ответил Вадим после небольшой паузы. Насупился и уставился на сложенные на столе руки. — Мы с папой вчера уехали от его второй семьи. Он сказал мне, что жутко от них устал. И что не хочет там со мной находиться. Привез меня в эту квартиру, кажется, она ему принадлежит.

Вадим потряс головой, словно ему нужно было избавиться от тех картинок, которые в ней появлялись.

— Никак не могу понять, как папа все это покупал за нашей спиной, пока мы жили здесь? — прошептал он.

— Ну, конечно, это не дворец, — усмехнулась я, — но я люблю наш дом.

— Я тоже люблю, — с жаром заявил Вадим. — Просто все это так подло…

Он сделал рваный вдох, после чего вновь замолчал. И я опять не торопила сына, давая ему возможность рассказать мне все тогда, когда он сам будет к этому готов.

— Утром папа думал, что я сплю, ну, я так считаю… иначе бы, наверное, не говорил всех этих ужасных вещей. Я не знаю, с кем он созвонился. С мужиком каким-то. И он сказал… — Вадим сделал еще один вдох. — Он сказал, что тот — лох, потому что не может приструнить своих баб.

— Так и сказал? — вскинула я бровь.

Сама же прекрасно представляла себе Антона в качестве автора именно этой фразы. Она, на сегодняшний момент, как нельзя кстати с ним ассоциировалась.

— Так и сказал, — кивнул сын. — А потом добавил…

Вадим помедлил, только бросал на меня вопросительные взгляды, словно ему нужно было понять, можно ли говорить мне о том, что выдал его отец, или нет.

— Ну? — как можно спокойнее поторопила я сына.

— Потом он сказал, что сам себя чувствует королем. Одна с ним и покупает ему все, что он захочет. А вторая… то есть, ты, все эти годы его обстирывала, обихаживала. В рот ему смотрела и готова была делать все, что он скажет. И его все полностью устраивало. Ну, и что у него еще стоит поучиться, как ловко ему все удается.

Я запрокинула голову и рассмеялась. Антон до сих пор считал, что ему все удается? Даже в этом разговоре он кичился тем, что на деле уже было пшиком.

— Тебя это так сильно задело? — спросила я, когда отсмеялась.

Конечно, понимала чувства сына. Про его мать сказал такое тот человек, которого он тоже безгранично любил. Но очень бы не хотела, чтобы Вадим прокручивал все это в голове и переживал.

— Сильно. Я не хочу больше его видеть, — процедил он. — Мы с тобой сами справимся, — повторил он за мной то, о чем я ему уже сказала.

— Конечно, справимся, — кивнула я. — Мы вместе и мы команда. А сейчас знаешь что?

— Что?

— Я дико голодна, — призналась сыну, и впрямь чувствуя зверский аппетит. — Приготовить что-нибудь вкусное?

Сын помотал головой, заставив меня удивленно-встревоженно вскинуть бровь. Только еще не хватало, чтобы он из-за выходок отца потерял аппетит. У Вадика же совсем скоро важный чемпионат.

— Приготовим вместе! — Сын решительно поднялся на ноги и закатал рукава рубашки. — С меня мои фирменные бутерброды, идет? — спросил он.

И я, улыбнувшись, встала из-за стола следом за ним и ответила:

— Идет!