- 10 - · А я свободы не хочу

Айболит, сейчас, через неделю после помолвки

Стюардесса авиакомпании "Эль-Аль" под бурные аплодисменты пассажиров красиво и грациозно показала, что нужно делать в случае непредвиденной ситуации.

– Ай, какая! – цокнул языком Рафик. – Может, к ней подкатить? – спросил он у Раисы. – Как думаешь, тетя, она мне даст… номер телефона?

– Ой, да больно ты ей нужен, – Раиса озабоченно рылась в сумочке. – Она тут каждый день таких, как ты, видит. Еще и покрасивее, и побогаче.

– Чего это покрасивее? – оскорбился Рафик. – Я каждый день в спортзал хожу. Вон какая мышца, потрогай! – он закатал рукав тонкой рубашки и протянул руку Раисе.

– Вот здесь мышца слабая, – Раиса постучала его по лбу. – А она у мужчины самая главная. Даже главнее, чем то, другое.

– Да что ты понимаешь в мужчинах? – разозлился Рафик. – Эй, я не вкурил: а чего Айболит уселся рядом с Машей? А ну-ка, Раиса, поменяйся с ним местами.

– Да сиди уже! Какая разница? – возмутилась Раиса. – Всё равно все рядом, как шпроты в банке. – Здесь сиди. Еще не хватало, чтобы вы поругались во время полета!

Айболит обернулся и благодарно взглянул на нее. Раиса понимала, с кем имеет дело, и пыталась сгладить острые углы.

– А чего нам ругаться? – не сдался Рафик. – В крайнем случае я ему втащу по-родственному, если будет выделываться. Удобно. Чё? Он же рядом.

Айболит почувствовал, как внутри закипает злость. Он открыл рот, чтобы ответить, но поймал умоляющий взгляд Маши, которая сидела рядом с ним у окна.

– Уступи! Ты же умнее! – безмолвно молили ее глаза.

– Да замолчи ты уже, гиж! Дурень какой! – разозлилась Раиса. – Тихо сиди! Евош-евош!

– У вас всё в порядке? – к ним подошла улыбающаяся стюардесса.

За ее спиной стоял мужчина в штатском, но с очень специфической военной выправкой. В руках он держал дорожную сумку. На вид обычный пассажир, но взгляд цепкий, профессиональный. Не мигая, он смотрел на Рафика.

Вот и хорошо. Сейчас его снимут с рейса и всем будет спокойно. Айболит очень на это рассчитывал.

– Да-да! Конечно! – расплылась в улыбке Раиса. – Мы четверо – семья. Родня мы. Вот летим на свадьбу. И невеста с нами. Просто по-дружески подшучиваем друг над другом.

Мужчину ее речь явно не впечатлила. На его лице явно были написаны недоверие и настороженность. Он продолжал сверлить Рафика взглядом. Раиса толкнула племянника локтем.

– Да, мы просто шутим, – Рафик растянул губы в улыбке.

– Приятного полета! – улыбнулась в ответ стюардесса.

Она пошла по узкому проходу. Мужчина двинулся за ней, но несколько раз оглянулся на Рафика, сел в последнее в ряду кресло и немедленно свесился в проход, продолжая наблюдать за ним.

– Ой-вай-вой! – зашипела Раиса. – Нас сейчас снимут с рейса из-за тебя! Это же израильская авиакомпания "Эль-Аль"! Здесь среди пассажиров всегда есть офицеры безопасности. Это все знают. Если ты еще раз откроешь рот, я тебя сама придушу! И туф шенде, плевать мне, что ты племянник!

– Есть еще один неприятный момент, – Айболит повернулся к ней. – Они во время полёта передают в аэропорт данные о пассажирах, которые бузят по дороге. И там им устраивают усиленную проверку безопасности. Так что пять-шесть часов в аэропорту нам уже гарантированы. И очень повезет, если обратно не отправят. У них это быстро. И, главное, без объяснений. Угроза безопасности страны – и привет, Москва!

– Тебя еще не слышали, – прошипел Рафик, но немедленно замолчал, сникнув под сверлящим взглядом Раисы. – Да ну вас всех! Лучше посплю. Сутки на ногах, – он натянул на глаза тканевую маску и, наконец, замолчал.

– Вот лучше всего. Я тоже умираю, как спать хочу, – пожаловалась Раиса, закрыла глаза и сложила руки на груди, приготовившись ко сну.

Маша приникла к окну, разглядывая серо-черную массу грозовых облаков. Айболит посмотрел на ее тонкие пальцы, которые вцепились в подлокотник кресла. Он положил руку на свой подлокотник. Несколько сантиметров отделяли их друг от друга. И ему вдруг ужасно захотелось накрыть своей ладонью ее руку. Но он сдержался.

– Все в порядке? – едва слышным шепотом спросил он девушку.

– Да, – она повернулась к нему и улыбнулась.

Ее взгляд соскользнул с его лица вниз, на шею.

– Ой, а у вас пуговица на ниточке висит, – прошептала она.

Это и есть одиночество. Оно в мелочах. Выходишь из дома, и никто даже не скажет, что пуговица вот-вот потеряется. Он нащупал пуговицу и хотел ее оторвать.

– Нет! – она схватила его за руку. – Подождите, я сейчас!

Маша вскочила и пошла по проходу, ища стюардессу. Айболит посмотрел на свою руку, которая еще хранила прохладу ее тонких пальцев. Прикосновение было минутным. Но его обожгло, словно огнем, хотя ее рука была холодной.

Маша вернулась через несколько минут, держа в руках круглый дорожный набор крошечных катушек с иголками.

– Стюардесса дала, – объяснила она.

Деловито открыла набор, отмотала нитку, отрезала ее миниатюрными ножницами и протянула ему:

– Закусите нитку, пока я пришиваю. Понимаю, что это звучит глупо, но меня с детства приучили, что так нужно делать. Это по еврейской традиции, чтобы счастье не пришить.

Айболит невольно вздрогнул. Так всегда говорила Диана. Понятно, что у них, Маши и Дианы, было общее воспитание, общие традиции, и это нормально. Но его сердце вдруг сделало один лишний удар. Он с трудом взял себя в руки и улыбнулся:

– Ну если счастье, – он послушно закусил нитку.

Маша продела нитку в иголку и наклонилась к нему. Ее русая теплая макушка оказалась возле его губ. Он вдохнул тонкий аромат фруктового шампуня. Вот также быстро и сосредоточенно Диана пришивала на нем пуговицы. Каждый день она проверяла его перед выходом из дома: всё ли зашито, выглажено, причесано и начищено?

– Господи, я не понимаю, как ты умудряешься всё время терять пуговицы? Почему они у тебя вечно на ниточке? – удивлялась она, обнаружив очередную пуговицу, которая вот-вот собиралась рвануть в открытое плавание. – Подожди, сейчас пришью.

– Да меня узнают и без пуговицы, – отмахивался Айболит. – Родная моя, ну спешу я, спешу! Мне уже нужно выходить!

– Вот еще! Нитку закуси, – возражала она, просовывая обрывок нитки между его губами. – У тебя там полно молоденьких медсестер. Одна из них начнет с тобой кокетничать, положит руку на грудь, увидит пуговицу и скажет:

– Какая у него жена говнючка, что дает мужу так выйти из дома!

– А ты не будешь ревновать меня к ней? – смеялся Айболит.

– Зачем ревновать? – пожимала плечами Диана. – Я просто приду к ней и убью.

– А потом убьешь меня? – испуганно спрашивал Айболит.

– Нет, тебя нет. Горские жены своих мужиков не трогают. Они их берегут. Предпочитают убивать любовниц, чтобы эти стервы не зарились на чужое добро.

А теперь ничего этого нет. Пуговицы висят на нитках и отрываются. Никто не проверяет телефон. Вот что странно во внезапном, незапланированном одиночестве. Якобы свобода. О ней многие мечтают. Только и ждут, когда за второй половинкой захлопнется дверь.

Никто не требует ласки и заботы. Никто не спросит в самый неподходящий момент:

– О чем ты думаешь?

Не нужно искать подарки к праздникам и дарить букеты, стоя в диких очередях перед восьмым марта. Не нужно придумывать комплименты. И всем всё равно: надел ли ты шарф? Все те бытовые мелочи, которые так угнетают, о которых столько говорят и жалуются, вдруг уходят.

Казалось бы, вот она: свобода. Черпай ее пригоршнями! Но тебе она не нужна.

– А я свободы не хочу, – шепчешь ты по ночам.

Потому что тебе нравился этот семейный плен. Нравилась несвобода, и то, что деньги вроде есть, а по барам пошляться с друзьями возможности нет. Нравились все эти проблемы, которыми наполнен брак. И даже знаменитое: "Давай поговорим об отношениях" во время кубка по футболу нравилось тоже. Так много мужиков мечтают об этой свободе! А пришла она к тебе. К тому, кому совсем не нужна. К тому, кто любил, что всегда есть та, что ревнует, тихо читает эсемески, когда ты в ванной, и борется с непокорными пуговицами. Свобода – это оправдание для тех, кого никто больше не любит.

Маша

Я медленно пришивала Айболиту пуговицу. Можно было справиться за пять минут. Но я тянула время. На его шее билась жилка и мне вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к ней губами. Щеки залило жаром. Моя рука соскользнула, случайно прикоснувшись к его груди. Я почувствовала, как его сердце глухо бьется о ребра.

Ужасно хочется оказаться там, внутри его сердца. С разбегу ворваться туда, не думая о последствиях. Ударяясь о ребра до слез и синяков. Он самый лучший на свете! Самый добрый, самый нежный. Я бы свернулась клубочком у него в душе и заснула бы, как кошка на печке. Мимо проносились бы дни, годы, облака, поезда и самолеты. А я бы так и дремала, наслаждаясь покоем.

Он бы не понял, откуда я взялась. И тогда я бы спросила:

– Можно я немного погреюсь здесь, у вас в сердце? Ведь снаружи зима лютая, даже если лето. Ведь снаружи больно, даже если все вокруг улыбаются.

А он бы взял меня за руки, отогревая застывшие пальцы. И сказал бы:

– Оставайтесь, конечно. Вдвоем и в снегу теплее.

А потом он бы обнял меня, закрывая от всех. Знаю, чувствую, что он тоже этого хочет. Я ему пуговицу пришиваю, он мне дышит в макушку. И, кажется, что он целует меня дыханием, не прикасаясь.

Как и предполагал Айболит, проверка безопасности в аэропорту "Бен-Гурион" была долгой и изнурительной. Нас продержали почти семь часов. Наконец, мы вышли из аэропорта. Снаружи уже ждал смуглый и хмурый мужчина лет пятидесяти. Он опирался на серебристый "Майбах". Завидев Амира, он быстро открыл дверь и застыл в почтительном поклоне.

– Это мой водитель и моя машина, располагайтесь, – кивнул Амир.

– А тебя же вроде другой был водила. Наш, горский, – удивился Рафик.

– Был, потому и уволил. По-горски понимал, по-русски понимал, болтал много, – Амир помог Раисе сесть на заднее сидение. – Потому и взял местного. Он только на иврите чешет, да и то строго дозированно. В основном, молчит.

– Как-то кисло для твоих бабок "Майбах", – скривился Рафик. – Мог бы и "Мазерати" взять. Или "Ламборгини".

– Это тебе не Москва, – улыбнулся Амир. – Понторезы здесь не катят. Я тебе покажу моего соседа, которому принадлежат почти все здания в городе. А город – один из самых дорогих в стране. Он ездит на "Мерсе" старой модели и ходит в тапках с базара по два бакса. Не принято здесь бабки светить. У кого есть бабло, дают детям образование, на частных врачей тратят миллионы, скупают квартиры и земли, а не машины.

Видимо, для дома Амир сделал исключение и все-таки засветил деньги. Машина остановилась возле белоснежной виллы в два этажа, которая пряталась за высоким бетонным забором. Весь забор был увит зеленым плющом. А сразу за ним плескалось море.

– Добро пожаловать в славный город Ришон-ле-Цион, – Амир открыл дверь и помог выйти мне и Раисе. – Вот мой, а теперь и твой, Марья, дом.

Он распахнул калитку. Мы зашли в тенистый сад. Здесь было очень красиво. Яркие клумбы, оливковые, апельсиновые и лимонные деревья. И две пальмы, что застыли у входа в дом, как караульные.

Нас встретила Анжела. Я ее знала по Москве. И хотя папа старался, чтобы мы не пересекались, но все же приходилось встречаться на свадьбах и помолвках. Она изменилась, немного располнела. Что странно. Раиса говорила, что у них по женской линии все худые, потому что нет склонности к полноте. И все женщины из-за этого переживают, так как по мнению горских мужчин, много женского тела не бывает. Наверное, это у нее после гормональных препаратов из-за попыток забеременеть.

Черные длинные волосы Анжелы были забраны в хвост. Глаза у нее были в точности, как у ее матери: цепкие, злые. Она мне улыбнулась, а у меня мороз по коже пошел.

– А я уже начала волноваться. Дело к вечеру, обед стынет, а вас все нет и нет.

– Ну теперь-то уже не обед, а ужин. Привет, сестричка! – Рафик наклонился, чтобы обнять невысокую Анжелу.

– А ты уже зубами от голода щелкаешь, – рассмеялась она. – Давайте-ка, руки мыть и за стол. Ай, какой ты стал, Ваня! – она всплеснула руками, глядя на Айболита. – Возмужал, заматерел!

– Ты хотела сказать: постарел? – улыбнулся Айболит.

– Не морочь голову! – отмахнулась она. – Мужчину возраст украшает. Так, все за стол.

Мы сели за большой деревянный стол, который стоял в тени оливковых деревьев. Анжела носилась туда-сюда с тарелками и блюдами. Раиса, наскоро умывшись, ей помогала. Я тоже вышла на кухню. Раиса и Анжела, которые шептались по-горски, замолчали.

– Хочу помочь. Давайте что-нибудь отнесу, – я взяла пару тарелок со стола.

– Нет-нет, – Анжела отняла у меня тарелки и поставила на стол. – Сегодня ты – гостья. Иди к мужчинам. Мы сами все подадим.

Я пошла в сад. Амир с Айболитом и Рафиком сидели за столом и бурно обсуждали футбол. Я подошла к калитке и открыла ее. Прямо за ней шумело ярко-бирюзовое море. Я сделала всего два шага, как вдруг кто-то схватил меня за плечо.

– Стой! – раздался за спиной голос Амира. – Ты куда? – вся его доброжелательность улетучилась.

Глаза сузились, ноздри затрепетали от злости.

– Я к морю хотела. Вот же оно, рядом, – растерялась я.

– Запомни, что скажу: ты никуда не выходишь без разрешения. Только в сад. Если хочешь к морю, должна спросить.

– Но оно же рядом. Почему нужно спрашивать?

– Потому что ты – моя жена. А море за забором. Оно не на моей земле. Повторяю еще раз: без моего разрешения ты не выходишь за забор. Поняла меня? – он больно сжал мою руку.

– Да, отпусти, мне больно.

Его лицо вдруг пошло красными пятнами.

– Не говори мне эту фразу!

– Какую? – не поняла я.

– Мне больно. Не говори так.

– Но почему, если ты делаешь мне больно?

– Потому что меня возбуждает, когда тебе больно, – прошептал он и вдруг впился поцелуем в мои губы

Я хотела его оттолкнуть, но он сам оторвался от меня, оглянулся на дом и выдохнул:

– Не доводи до греха. Иначе не посмотрю, что здесь Анжела и что скоро свадьба. Я хочу, чтобы все было  по правилам, но из-за тебя не получается.

Вот как? А в Москве он что-то не очень-то и думал о правилах и традициях. Наверное, это было написано на моем лице. Потому что Амир пояснил:

– Да, в Москве я себе позволил лишка. Признаю. Виноват. Но там я был один. А здесь моя первая жена. А ты вот-вот станешь второй. Поэтому хочу дотянуть до этого "вот-вот", чтобы не оскорбить дом и жену. И тебя тоже. Но я же не железный. Наоборот, очень горячий. А ты… такая сладкая! Поэтому постарайся не возбуждать меня. Иначе я ни на что не посмотрю. Просто не выдержу и наплюю на все. Слушайся меня, не спорь, не перечь и не говори слово "больно". И все будет хорошо.

Господи, да он просто псих! Только садиста может возбудить слово "больно". Внезапно море перестало казаться безмятежным. Я вдруг поняла, что мы здесь совершенно одни. На побережье никого нет. И если он захочет… ну уж нет! Повода не дам. Тем более, он предупредил.

– Хорошо, – как можно спокойнее сказала я.

Почти не дыша, повернулась и сделала всего один шаг, чтобы вернуться в дом.

– Мммм… – вдруг глухо зарычал Амир, схватил меня и прижал к себе. – Ты меня с ума сводишь, – он прижался губами к моей шее. – Не понимаю, что в тебе такого, что у меня всё горит внутри. Аж голова кружится. Хочу заломить твои руки за голову, держать их одной рукой, а второй схватить тебя за горло и вбить в этот песок! Хочу, чтобы ты кричала подо мной до хрипоты. Вот так выглядит полуденный бес из местных сказок. Тихий, скромный, нежный. Он не приходит ночью, как все бесы. Он приходит днем, когда никто о нем не думает. Когда светит солнце и голубое небо кажется таким невинным. Поэтому его никто не боится. Ведь все знают, что бесы выходят только ночью. И их никто не ждёт в полдень. Но полуденный бес приходит тихо, проникает в человека и сжигает изнутри адским пламенем, заставляя совершать ужасные поступки. И никто потом не понимает, как уважаемый человек пошёл против традиций, закона, семьи и самого себя. Он и сам не понимает, как внезапно сошел с ума. Только помнит этот жар в крови, что высушил изнутри, не оставляя ничего. Ты – бес. Полуденный бес! Ты уже в моей крови! – он укусил меня в шею.

Я вскрикнула, потому что он мне сделал очень больно. Но тут же закусила губу, боясь возбудить его еще больше. Господи, откуда этот псих на меня свалился? Неужели мой папа не знал, что он такой чокнутый? Как? Ведь его дочь замужем за Амиром. Неужели никакие слухи не доходили? Обрывки разговоров? Глаза наполнились слезами. Неужели моему папе настолько всё равно?

– Беги отсюда! Быстрее беги! – шепнул Амир и хлопнул меня по попе.

Я помчалась по песку. До калитки было всего шагов десять. Я остановилась, переводя дыхание. Постаралась зайти в сад спокойно, изображая, что ничего не случилось. Но мне это не удалось. Анжела, которая в этот момент ставила на стол больше блюдо с мясом,  взглянула на меня, побледнела и поджала губы. Но тут же взяла себя в руки и сказала:

– Марья, садись за стол.

Она даже улыбнулась. Я видела, как тяжело ей это  далось. Но привычка взяла верх над чувствами. Горские жены вообще очень сдержанные, когда нужно. Он с детства привыкают терпеть и делать вид что всё в порядке. Сколько раз я видела на семейных  торжествах, как муж тихо щипает жену, или, затащив в укромный уголок, хватает ее за волосы и дает пощечину. А потом  она выходит с полными слёз глазами и улыбается, изображая, что всё в порядке. И все всё видят. И все всё знают, но молчат.

Я опустила глаза, чтобы не встречаться  взглядом с Анжелой, и села за стол. Айболит, чуткий и всё понимающий, спросил меня шёпотом:

– Маша, всё хорошо?

Я кивнула и уткнулась в тарелку.

После ужина Анжела повела нас с Раисой на вторую половину дома. Здесь был отдельный вход со стороны  задней части здания. Вторая половина была меньше, чем первая, но здесь были две ванные комнаты, два туалета, большая гостиная на первом этаже и две просторные комнаты наверху. Из одной комнаты был выход на плоскую крышу, где стояла плетеная мебель, горшки с цветами и кадки с пальмами.

Кухни не было. Лишь уголок в гостиной на первом этаже,  оснащенный электрической плиткой и чайником на мраморной стойке. Над стойкой висели на медном кронштейне несколько маленьких кастрюлек и две медные джезвы с причудливой арабской чеканкой. Между двумя половинами была дверь на случай, если ночью нужно пройти на кухню в большую половину дома, не выходя в сад.

Большую часть моей комнаты занимала кровать, застеленная леопардовым бельем. Белый комод, белый шкаф и туалетный столик с большим зеркалом дополняли обстановку. Мои чемоданы лежали на кровати.

– Ты еще не разложила вещи? – Раиса заглянула в комнату.

– Я завтра. Устала сильно.

– Ты права. Я тоже пойду в ванную и спать. С ног валюсь, – Раиса зевнула и вышла.

Я открыла чемодан, чтобы достать ночную рубашку и шелковый халатик. И в этот момент в комнату зашла Анжела и плотно закрыла дверь.

– Хочу сразу на берегу решить все вопросы, – она подошла ко мне и я невольно попятилась.

Анджела села на кровать и закинула ногу на ногу. Ярко-розовый халат  распахнулся, обнажая смуглые, округлые, очень красивые ноги. Она перекинула копну тяжёлых волос на спину и заявила:

– Не забывай, что ты  – вторая жена. Амир мой. И если хочешь спокойно и нормально жить, делай, что велю, и не тяни на себя одеяло. Я в этом доме хозяйка. И я буду всё решать. А твое дело слушаться меня и тогда всё будет хорошо. Раздевайся.

– Что? – не поняла я. – В каком смысле?

– В прямом. Одежду сними. Хочу посмотреть, какое на тебе белье.

– Я не буду этого делать. Нет! Почему я должна показывать  тебе свое белье?

Она молча взяла мой чемодан, открыла его и вывалила все вещи на кровать.

– Что ты делаешь? – я попыталась забрать чемодан, но она грубо оттолкнула меня.

– Сиди тихо, глиста в обмороке! – рявкнула она и принялась  рыться в моем белье.

Я стояла рядом, не зная, что делать. Это отвратительно! Но не драться же мне с ней!

– Я так и думала! – грозно  заявила Анжела, брезгливо зажав двумя пальцами мои белые кружевные трусики.

Она помахала ими в воздухе, взяла из-под туалетного столика мусорную корзину для бумаг и бросила туда трусы.

– Это сразу нет! – решительно заявила она.

Следом за белыми трусиками в корзину полетели черные и бирюзовые.

– Носить будешь эти, – она аккуратной стопкой разложила на кровати бежевые и белые простые хлопковые трусы без всяких украшений и кружева.

– А если не буду? – не выдержала я, потому что кровь ударила в голову.

– Тогда вообще без трусов будешь ходить. Порежу их на куски, – пообещала она. – И платье надень подлиннее.

Я посмотрела на себя в зеркало. На мне было легкое светлое платье в незабудках, немного не доходящее до колен.

– Нормальное у меня платье, – возразила я.

– Нормальное для подстилок, – скривилась она. – Нечего ноги показывать. Здесь Израиль. Здесь шармут не любят.

– Кого?

– Шармута – это девушка легкого поведения на арабском. И если женщина одевается вызывающе, значит она к себе  специально привлекает мужское внимание. И это позор для мужа. Так что не пачкай честь Амира. И насчёт первой брачной ночи между тобой и моим мужем.

– Ты и в это вмешиваешься? – горько усмехнулась я.

– В это в первую очередь, – она встала и взяла корзину с моим бельем подмышку. – Если ты попытаешься удивить его чудесами, как шармута, так я тебе все волосы повырываю. Веди себя скромно. Потому что для чудес есть я. А ты здесь для другого. Для того чтобы, как говорят местные: "Титмодэди вэ уфтахи ба шэм".

– Не понимаю.

– Я переведу, – зло усмехнулась Анжела. – Раздвинь ноги и положись на всевышнего! В том смысле, что твое дело сначала принять в себя то, что дадут, а потом выродить, что получится. И не более того.

Всё. Терпение лопнуло. Щеки пылали. Глаза заволокла пелена слез, Сдерживаясь  из последних сил, я бросилась вниз, в сад.

Опустилась на ступеньки крыльца из прохладной марокканской плитки: белой, в ярко-синих изразцах. Рядом тихо шелестели многочисленные кусты: жасмин и что-то незнакомое, в больших фиолетовых цветах. Сладкий аромат и вся эта пёстрая красота еще больше подчеркивали безнадёжность моего положения. Как такое может быть, что среди этого райского сада я оказалась в аду? В черном и беспросветном колодце? Что же мне делать? Позвонить в Москву и попросить отца меня забрать? Нет, он не согласится. Как же ты мог, папа, так поступить со мной? Как же можно своего ребёнка обрекать на  такие страдания? У меня нет детей, но даже я понимаю, что родители так не поступают. Для чего это все? Ради денег? Ради благополучия всей семьи? Но я же тоже твоя семья, папа. Зачем же ты меня тогда забрал к Раисе? Почему не отдал в детдом? Боль и страдания легче принять от чужих людей. Но когда все свои, то даже пожаловаться некому. Я закрыла лицо руками и заплакала.

– Эй, что за потоп? – из-за угла дома вышел Айболит и сел рядом со мной на ступеньки. – Мы, конечно, на Святой Земле, но, боюсь, что за ночь нам ковчег не построить.

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Вот и хорошо, – он встал, зашел в гостиную, взял с мраморной стойки бумажные полотенца и принес мне.

– Ну-ка, вытри слезы. Я пока позвоню Ною.

– Кому?

– Ною, – как ни в чем ни бывало ответил Айболит. – Ты же нас затопить собралась. Вот я у него попрошу чертежи ковчега.

Удивительно, как в присутствии этого мужчины мне всегда становится легче.

– Сами же сказали, что за ночь не успеем, – я вытерла слезы бумажным полотенцем.

– А я у него попрошу подрядчиков. Они у него явно хорошие были.

Он подождал, пока я успокоилась,  и  серьёзно спросил:

– Что случилось, милая?

Милая! Какое слово замечательное! Мне никто никогда так не говорил.

– Да так… женские разборки.

– С Анжелой? – уточнил он.

Я кивнула.

– Ну эта может до слез довести. Помню, как моя покойная жена Диана с ней вечно ссорилась и всё говорила, что если бы  был конкурс по стервозности, то Анжела бы  была там председателем жюри. Ты просто не обращай на нее внимание.

– Постараюсь.

– Нет, милая, не постараюсь, а не обращай. Она из всех дочерей Нисима самая вредная. Даже мой тесть иногда не выдерживает ее характер. Что уж о других говорить? Ну же, пообещай мне!

– Обещаю.

– Вот и славно. А теперь иди спать. Перелёт был тяжелый. Нервов нам евреи в аэропорту потрепали – мама, не горюй! И, главное, что не пожалуешься никому.  Если бы я заявил, что это погром, так мне бы сразу ответили, что все авторские права на погромы принадлежат только евреям. А они своего не отдают. И нечего посягать.

Я рассмеялась и встала.

– Спасибо вам. Спокойной ночи!

– Не за что. Если  захочешь поговорить, то смело буди меня. Всё равно плохо сплю. Возраст, подагра, мигрэнь, – он встал и  вдруг затряс головой  и руками, изображая  древнего старика.

Я зажала рот рукой, чтобы не  расхохотаться на весь сад.

– Нехорошо, детонька, смеяться на дедушкой, – укоризненно покачал головой Айболит.