Глава 1. Пятьдесят минут

Я узнала свою записку по пятну в нижнем углу. Когда складывала лист, с пера сорвалась капля, и я промокнула ее рукавом: ждать, пока высохнут чернила, было некогда.

Теперь записка лежала у мужа на колене.

— Инга все равно приехала бы ко мне, — сказала я.

Голос почти не слушался. Приходилось выталкивать слова по одному, делая между ними маленькие вдохи. Валент приподнял голову. Он сидел в моем рабочем кресле, которое шесть лет назад велел перенести в спальню: внизу, по его мнению, было слишком сыро для моих рук.

— Возможно, — ответил он. — Когда-нибудь.

Он сложил лист вдоль старого сгиба, провел по нему большим пальцем. Аккуратно, без спешки. Таким же движением он когда-то разглаживал мои письма с отказами от заказов.

На полу возле кровати стоял материнский ларец. Крышка была откинута; из-под синей подкладки выступала тонкая дощечка. Я сама вынула ее вчера, когда готовила старые вещи к продаже. В передней стенке обнаружилась щель, и я решила проверить, не повело ли древесину.

За ней лежали отцовские черновики.

Первую страницу я прочитала стоя. На второй пришлось сесть.

«Астену следует доверять. Если со мной что-либо произойдет, мои выводы о поставках останутся в силе».

Дальше шли знакомые обороты, даты, суммы. Они совпадали с письмами, которые мне когда-то предъявили для подтверждения почерка. Совпадало почти все, кроме смысла.

В тех письмах отец обвинял Рейнара Астена.

В этих — собирался вместе с ним разоблачить человека, за которого я вышла замуж.

Я подождала, пока Валент уедет в контору, и написала Инге. Попросила приехать лично, ни с кем не обсуждать письмо и привезти человека, способного засвидетельствовать подлинность документов. Не своего клиента, не знакомого мужа. Любого надежного человека из ее города.

Глупая осторожность. Шесть лет я позволяла Валенту заботиться о каждом письме, которое покидало этот дом.

Утром он принес мне чашку.

Я вспоминала ее с совершенно нелепой отчетливостью: сколотый край блюдца, розовый блик на ручке, чайную ложку, которую муж положил справа. Я даже подумала, что надо попросить Илву заменить блюдце, прежде чем его увидят гости.

Первые слабость и тошноту я приняла за последствия бессонной ночи.

Потом поняла, что не могу спуститься по лестнице.

— Ты ведь не думала, что уйдешь одна? — спросил Валент.

— Я думала, что уйду живая.

Он отвел взгляд к окну.

За стеклом садовник подрезал отцветшую ветку. Секатор блеснул на солнце; ветка качнулась и упала. Обычное утро, в котором у человека под окном оставалось множество дел.

Я попробовала поднять руку. Пальцы сдвинули край одеяла и остановились.

Валент заметил движение.

— Не нужно, Аделина.

У него всегда находилось объяснение.

Не нужно ездить в мастерскую, когда у тебя болят глаза. Не нужно беспокоить Ингу своими сомнениями. Не нужно самой разговаривать с управляющим — он решит, что ты мне не доверяешь.

Эти слова были знакомыми. Смерть за ними я распознала слишком поздно.

Мне было сорок. Восемь месяцев назад я смеялась за праздничным столом, когда муж поднимал бокал за нашу счастливую семью. Он помнил любимые цветы, угадывал, когда я мерзла, и никогда не повышал голоса при посторонних. Я перестала работать постепенно. Сначала отказалась от дальних заказов, потом от трудных, потом почти от всех. Каждый раз причина казалась разумной.

Теперь от всей моей предусмотрительности осталась записка у него на колене.

— Отец знал, — произнесла я.

Валент поднялся.

— Тебе трудно говорить.

— Он знал о тебе.

Муж положил записку на стол, рядом с черновиками. У нижнего листа отогнулся уголок. Я хотела попросить его не ставить на бумагу чашку и ужаснулась тому, что все еще способна думать об этом.

Валент поправил одеяло у моего плеча.

От его близости пахнуло сухой лавандой и дорогим мылом. Я помнила этот запах с похорон отца. Тогда он придерживал меня под локоть и говорил, что я не останусь одна.

— Астен пришел мне помочь, — сказала я.

Рука на моем плече застыла.

Вот это он услышал.

Рейнар Астен. Тридцать девять лет. Опальный командор, которому я обещала не выдавать место встречи, а через несколько часов отправила записку жениху.

Я рассчитывала, что его арестуют.

Муж уверял, что так будет правильно. Разве позволительно дочери убитого вести тайные переговоры с подозреваемым? Разве не лучше доверить дело людям, которые знают, как поступать?

Потом мне сообщили, что Астен сопротивлялся.

После известия я добилась поездки к постоялому двору. Помнила черный закрытый экипаж, Мартена Кроу с испачканным рукавом и свой вопрос, на который никто не хотел отвечать: где задержанный?

Мне не показали тела. Валент сказал, что нельзя заставлять женщину смотреть на такое.

Через неделю он надел мне на палец кольцо.

Я потянулась к груди, и на этот раз рука сдвинулась. Цепочка зацепилась за ноготь. Медальон оказался под ладонью, холодный, с неровным краем оправы.

Мамин.

Я носила его и в то утро. Держалась за него, когда писала Астену обещание. Потом сжимала, передавая посыльному записку для Валента.

Валент заметил цепочку и наклонился ближе, но я успела зажать медальон в кулаке.

Если бы я могла вернуться к Старому перевозу.

Только туда.

Мне не нужен был отцовский дом, в котором у меня не осталось ни одного надежного замка. Не нужно было исправлять каждую ошибку. Я хотела успеть к живому человеку и сказать ему, что я сделала.

Камень под пальцами треснул.

Валент отдернул руку.

Я услышала его голос, уже далекий, и не разобрала слов. Между пальцами пробежало короткое жгучее тепло.

Потом исчезло все.* * *

Перо выпало у меня из руки.

Я смотрела, как оно катится по письменному столу. На самом краю перо задержалось и упало на ковер.

Руки лежали передо мной. Обе.

На среднем пальце правой был старый светлый след от переплетного ножа. Кожа вокруг него выглядела ровнее, чем минуту назад. Сердце билось так сильно, что толчки отдавались в шее.

Я вдохнула.

Воздух вошел свободно.

На столе стояла чашка, и я ударила по ней, прежде чем успела подумать. Чашка опрокинулась, чай потек через край, по раскрытому листу счета.

— Госпожа Аделина?

Я отшатнулась от двери.

На пороге стояла Илва с корзинкой белья. Темное платье, узкая белая полоска воротника, на левом запястье красная нитка. Нитку она носила перед поездкой к сестре — говорила, что завязала на память, чтобы не забыть купить шерсть.

Это было давно.

Шесть лет назад.

— Вам дурно?

Илва поставила корзинку и быстро подошла ко мне. Я схватила ее за руку.

Живая теплая кожа. Шероховатый наперсток в ладони. Недовольная складка возле рта, потому что я мешала ей убрать горячую чашку.

— Какой сегодня день?

— Четырнадцатое.

— Месяц.

— Мая.

Она произнесла это медленно.

Я посмотрела в окно. За ним еще росла старая груша. В первую осень после свадьбы Валент распорядился ее спилить: ветви царапали стекло, и он беспокоился за мой сон.

На столе лежал образец кружева. Под ним — карточка с именем мастерицы и словами «к двадцать первому мая».

Свадебное платье.

— Илва, отец…

Она побледнела.

Мне стало стыдно раньше, чем я успела закончить вопрос.

— Простите. Я не…

— Сегодня шесть недель, — тихо сказала она. — Я помню.

Я стиснула край стола.

Отец был мертв.

Я вернулась не настолько далеко.

На стене пробили часы. Одиннадцать отдельных ударов. Я считала их, глядя на темную дорожку чая, и на девятом вспомнила.

Встреча была в половине двенадцатого.

По словам Мартена, его люди въехали во двор Старого перевоза около без десяти двенадцать.

— Где посыльный? — спросила я.

— Какой?

— Мальчик с моей запиской. Для господина Орсана.

— Уехал, конечно. Вы же велели немедленно.

— Давно?

— Только что. Я разминулась с ним на лестнице.

Я отпустила стол и встала. Ноги выдержали. Голова закружилась, однако это была слабость от испуга, знакомая, живая. Я могла двинуться.

Медальон висел поверх домашнего платья.

Камня в нем не было.

Осталась серебряная оправа с пустыми лапками. В чашечке, где прежде лежал теплый дымчатый камень, темнела пыль.

Я потерла ее пальцем. На коже остался серый след.

Илва проследила за моим взглядом.

— Потеряли?

Я открыла рот и не смогла ответить.

Если я скажу ей правду, она позовет лекаря. Пришлет к Валенту человека. Это было бы разумно: женщина, недавно потерявшая отца, опрокидывает чай, не знает числа и уверяет, что муж ее убил. Муж, за которого она еще даже не вышла замуж.

— Цепочка зацепилась, — сказала я. — Илва, мне нужно выехать.

— Сейчас? Через полчаса придет мастерица.

— Пусть не приходит.

— Вы хотите перенести примерку?

— Да.

Я вдруг услышала собственный голос. В нем еще оставалась привычная просьба разрешить мне изменить распорядок.

— Перенесите, пожалуйста. И принесите дорожное платье.

Илва не двинулась.

— Вы совсем белая.

— Я знаю.

— Вызвать лекаря?

— Не нужно.

Я сказала это слишком резко и увидела, как она отступила на полшага. Господи, лишь бы не причинить сейчас вреда человеку, который просто пытался мне помочь.

— Простите. Я действительно плохо себя чувствую. Но мне надо ехать. Одной.

— Тогда хотя бы выпейте воды.

От слова «выпейте» к горлу подступила тошнота.

Я посмотрела на кувшин. Прозрачное стекло, тонкая зеленая линия возле горлышка. В этом году кувшин еще стоял в моей комнате. Позже Валент подарил набор серебряных сосудов и велел убрать старые вещи.

Я сама налила воду.

Илва смотрела, как я подношу стакан к губам.

Первый глоток пришлось заставить себя сделать. Второй оказался легче.

Вода была чуть теплая, с привычным привкусом нашего колодца.

Я поставила стакан.

— Платье, — повторила я. — Пожалуйста.

Она ушла за ним.

Я выдвинула верхний ящик. В маленьком кошельке лежали два золотых и несколько серебряных монет. Я ссыпала все в дорожную сумку. Туда же положила серьги, которые снимала на ночь, носовой платок и небольшой переплетный нож.

Руки двигались быстро и плохо. Я никак не могла попасть ножом в чехол. На третьей попытке остановилась, положила оба предмета на стол и заставила себя сделать один нормальный вдох.

Пятьдесят минут.

Может быть, следовало догнать посыльного. Он ехал в контору Валента, до нее было недалеко. Но мальчик мог уже вручить записку, а люди Мартена — получить распоряжения. Мне пришлось бы объяснять, что изменилось за несколько минут. Лгать человеку, который умел слушать меня лучше всех, и надеяться, что он поверит.

Я снова увидела чашку в его руке.

Нет. Я поеду к Астену.

Из соседней комнаты донесся стук выдвинутого сундука. Илва выбирала платье.

Я успела добраться до зеркала.

На меня смотрела женщина, которой было тридцать четыре. Не юная девушка из чужого сна. Я помнила это лицо: упрямую складку возле губ, тонкие следы недавних бессонных ночей, волосы, с которыми давно не могла управиться.

Я коснулась щеки. Мне не вернули беззаботность. Со мной остались шесть лет, каждая уступка, каждый раз, когда я убеждала себя не придавать значения неприятному разговору. Но тело под ладонью жило.

И где-то в двадцати минутах дороги жил Рейнар Астен.

Илва принесла серое платье. Помогла застегнуть крючки, пока я пыталась собрать волосы.

— Давайте я, — сказала она.

Я отдала ей гребень.

Она закрепила косу на затылке, поправила выбившуюся прядь и задержала руку у моей головы.

— Если господин Орсан спросит…

— Скажите, что я уехала по собственному делу.

— Он будет волноваться.

— Я понимаю.

— Ему отправить записку?

Я повернулась к ней всем телом.

— Нет.

Илва убрала руку.

— Никаких записок, — сказала я уже тише. — И не посылайте за мной. Это очень важно.

Она изучала мое лицо. Я видела, как борются в ней привычка доложить старшему и многолетнее знание человека, которого она одевала сейчас так же, как когда-то одевала мою мать перед выездом.

— Хорошо, — ответила Илва.

Я схватила ее за обе руки и сжала.

— Спасибо.

Она удивилась.

Прежде я благодарила ее часто. За принесенный поднос, за выглаженную ленту. Так — никогда.

Я вышла из комнаты, пока не начала рассказывать ей все.

На лестнице пахло воском. Сквозь высокое окно падал косой свет, в нем плавали пылинки. Здесь, на четвертой ступени снизу, через два года лопнула деревянная накладка. Я помнила, как ждала мастера, а Валент говорил, что сперва нужно заняться крышей склада.

Сейчас ступень была целой.

Я прошла по ней и открыла дверь во двор.

У конюшни Ян чистил седло. Увидев меня, он вскочил так поспешно, что уронил щетку в ведро.

— Руту, — сказала я. — Сейчас.

Он посмотрел на мое платье и сумку.

— Вам подам экипаж.

— Лошадь, Ян.

— Господин Орсан просил, чтобы после…

Он не закончил.

После похорон. После того как я однажды не удержалась в седле, спешиваясь, и подвернула ногу. Валент распорядился, чтобы мне больше не позволяли выезжать одной. Тогда я даже не рассердилась: нога болела, мир сузился до похоронных букетов и бумаг, которые следовало подписать.

Рута высунула голову из стойла. На темной морде белела узкая отметина. Через несколько месяцев эту лошадь продали, объяснив, что она слишком резвая.

Я шагнула к ней, и кобыла ткнулась мне в плечо.

От знакомого теплого запаха на глаза навернулись слезы.

— Сколько раз я падала с нее до прошлого месяца? — спросила я.

Ян замялся.

— Ни разу, госпожа.

— У тебя есть причины считать, что я не могу ехать?

— Нет, но приказ…

— Лошадь принадлежит мне. За мою ногу отвечаю тоже я. Седлай.

Мне хотелось добавить, что Валент не имеет права отдавать здесь распоряжения. Хозяйственными делами теперь распоряжался он: я подписала доверенность, и слуги привыкли подчиняться. Подписала сама, тем же уверенным почерком, которым подтвердила отцовский почерк на подложных листах.

До этой бумаги я еще доберусь.

Сейчас передо мной был молодой конюх, которому грозил выговор, и делать его участником моего внезапного прозрения было несправедливо.

— Если тебя будут спрашивать, скажешь, что я приказала. Запиши это, если нужно.

Ян заметно успокоился.

— Успеете подождать несколько минут?

— Успею.

Он работал быстро. Я держала Руту за недоуздок и смотрела на двор. На мокрой после уборки брусчатке лежала соломинка. Из кухонной двери вышла служанка с пустой корзиной. За воротами торговец что-то кричал о свежей зелени.

Жизнь, которую я уже прожила, не знала, что я вернулась.

Я полезла в сумку за перчатками и не нашла их.

— В седельной сумке есть старые, — сказал Ян.

Он помнил лучше меня.

Я достала мягкую коричневую кожу. Один палец был заштопан светлой ниткой. Я сама чинила его вечером, когда мама еще могла спускаться в сад. Она смеялась, что дочь переплетчицы способна спасти что угодно, кроме своих перчаток: эти выглядели все хуже с каждой починкой.

Я натянула их.

Ян помог подтянуть подпругу. Когда я села, колено отозвалось неприятным натяжением, но острой боли не было. Рута переступила ногами, проверяя непривычный вес.

— Куда скажете подать экипаж, если устанете? — спросил Ян.

— Никуда. Я вернусь, когда смогу.

Сказав это, я поняла, что не знаю, вернусь ли вообще.

Ян открыл ворота.

За ними стоял человек из конторы Валента. Я узнала его по зеленой папке, которую он прижимал к боку. В первый год брака он приносил счета, позднее сменил должность и перестал приходить лично.

— Госпожа Ровен, доброе утро. Я по поручению…

— Передайте, что меня не будет.

— Господин Орсан ждет подписи на…

— Сегодня не подпишу.

Он шагнул вперед, придерживая папку так, будто это могло остановить лошадь.

— Там расчет со складом. Ничего сложного.

— Тем лучше. До завтра склад подождет.

Я направила Руту мимо него.

Меня окликнули еще раз. Я не обернулась.

Это оказалось тяжелее, чем сказать «нет». Я всю жизнь старалась не оставлять человека с незаконченным разговором. Даже сейчас ладони вспотели от ощущения, что я поступила невоспитанно.

Потом в памяти всплыло кресло возле кровати.

Я прижала колени к теплым бокам лошади, и Рута пошла быстрее.* * *

До Старого перевоза можно было доехать двумя дорогами.

Главная шла через южную заставу и новый мост. По утрам там теснились возы. Другую дорогу почти перестали использовать после ремонта набережной: она проходила между садами, спускалась к старым прачечным и выводила к постоялому двору со стороны реки.

Отец возил меня по ней, когда я была ребенком. Ему нравилось показывать, сколько работы совершается в городе еще до того, как открываются богатые лавки. Я помнила женщин в деревянных башмаках, мокрые простыни, серого пса, который всегда спал на одной и той же ступеньке.

Пса больше не было. Ступенька осталась.

Рута уверенно несла меня вниз. Я придерживала ее там, где камни блестели от воды, и отпускала на ровных участках. Ветер выдернул несколько прядей из прически; шпилька царапала кожу. Я вынула ее на ходу и сунула в сумку.

Над крышей городской башни прошла тень. Дракон летел высоко, почти бесшумно, с ровно расправленными крыльями. На утреннем свету его чешуя казалась зеленой. Через несколько взмахов он исчез за шпилем.

В прежней жизни я долго любила смотреть на Валента в драконьем облике. Он знал это. Иногда пролетал над садом, когда возвращался из поездки, и я выбегала на крыльцо раньше слуг.

Я отвела взгляд от неба.

На спуске к прачечным дорогу загородила телега. Мужчина пытался вытащить колесо из размокшего края канавы. Впряженная лошадь стояла с понурой головой.

— Объезд там! — крикнул он, заметив меня. — За садовой стеной!

Там было слишком далеко.

Я остановила Руту перед узким промежутком между телегой и каменной тумбой. Проехать можно было, если не пытаться сохранить чистоту платья.

— Отойдите от колеса.

— Не пройдет.

— Я поведу ее.

Я спешилась. Земля мягко ушла под каблуком, и я едва не села в грязь. Боль в подвернутой месяц назад ноге заставила меня зажмуриться.

Мужчина потянулся помочь.

— Постойте.

Я уперлась свободной рукой в тумбу.

— Уже стою. Возьмите, пожалуйста, за край телеги. Она испугается, если вы качнете ее в тот момент, когда мы будем проходить.

Он послушался.

Рута повернула уши, недовольно фыркнула, однако пошла за мной. Седельная сумка задела тумбу. Я остановилась, поправила ремень, потянула повод чуть в сторону. Еще шаг — и мы выбрались.

— Куда вы так торопитесь? — спросил мужчина.

Я уже ставила ногу в стремя.

— На встречу.

Он помог удержать седло, пока я поднималась. Я поблагодарила его и поехала дальше, оставив на камнях несколько грязных следов.

У меня дрожали руки.

Я собиралась спасти человека, которого знала только по чужим рассказам и портрету в материалах дела. Когда мне показывали этот рисунок, я была уверена, что передо мной убийца отца. Даже изображение запомнила сквозь ненависть.

Темные волосы. Шрам. Очень прямой взгляд.

Я не знала, как убедить его.

Назвать подробность будущего? Рассказать, что в следующем году Валент купит дом у северной площади? Что через два года в нашем саду сменят ограду? Для Рейнара это ничего не значило.

Я могла сказать только то, что знала сейчас: я его выдала, сюда едут люди, и они не намерены оставлять его живым.

Правды было достаточно для признания в предательстве.

Для доверия могло не хватить.

У Старого перевоза пахло рекой, мокрой древесиной и конским потом. Постоялый двор стоял чуть выше берега, на широком каменном основании. С боковой стороны я увидела низкую двустворчатую дверь над водяным спуском. Раньше через нее таскали мешки к лодкам, когда основной причал оказывался занят.

На дверце висела ржавая скоба. Поперечный засов был внутри — я помнила это по детской вылазке, за которую отец заставил меня самой вычистить испачканные сапоги.

Сейчас эта нелепая подробность принесла неожиданное облегчение.

У любого двора больше одного выхода.

Я завернула к коновязи. Часы под навесом показывали половину двенадцатого. Они отставали, кажется, на две минуты; раньше хозяин все собирался починить их.

Я спешилась и сразу почувствовала, как затекли колени.

Во дворе почти никого не было.

Это мне не понравилось. В памяти место осталось шумным: кучер ругался со слугой, женщина в окне вытряхивала половик. Но я приехала раньше, чем тогда. Возможно, люди просто еще не вышли.

Из открытой двери пахло вчерашним дымом.

— Хозяин! — позвала я.

В глубине что-то стукнуло. Появился плотный мужчина с полотенцем на плече. Его лица я не помнила.

— Закрыто до полудня.

— Мне назначена встреча.

Он скользнул взглядом по дорожной сумке и моему грязному подолу.

— Здесь сейчас проверка.

— Какая?

— Пожарная.

Я посмотрела на пустые ведра у стены.

Он заметил мой взгляд и нахмурился.

— Госпожа, я вас прошу…

За спиной послышался конский шаг.

Я повернулась слишком быстро, зацепила сумкой коновязь, и один из ремешков треснул.

На въезде показались двое.

Первым ехал мужчина в темной дорожной куртке. Светлый шрам у левого виска отчетливо выделялся на загорелой коже. Я узнала лицо с портрета раньше, чем он остановил лошадь.

Я ожидала увидеть жестокое лицо — таким успела его вообразить.

Теперь увидела, что он устал. Под глазами лежали тени, на подбородке темнела утренняя щетина. Ничего величественного. Живой человек, приехавший на встречу, которая должна была его погубить.

Второй всадник был старше, шире в плечах, с коротко стриженными волосами. Он оглядел двор и сразу перевел взгляд на мужчину в дверях.

— Рейнар, — негромко сказал он.

Астен кивнул: заметил то же.

Я пошла к ним.

— Господин Астен?

— Госпожа Ровен.

Он не спешился.

Я остановилась у головы его лошади. Снизу шрам выглядел глубже, чем издалека.

— Нам надо уехать.

Он молчал.

— Сейчас, — добавила я. — Я сообщила о встрече Валенту. Сюда едут его люди.

Второй всадник выругался.

Рейнар посмотрел на меня внимательнее. В его глазах не было удивления, на которое я почему-то надеялась. Скорее усталое подтверждение дурного предположения.

— Вы обещали этого не делать.

— Да.

— И приехали предупредить после того, как сообщили?

— Да.

— Что изменилось?

Я услышала, как хозяин постоялого двора прикрыл дверь.

Совсем тихо.

— Я поняла, что они вас убьют.

— Каким образом?

Он спрашивал без повышения голоса. От этого отвечать было тяжелее.

Я могла снова сказать, что он должен поверить. Потребовать, заплакать, ухватиться за стремя.

— Объяснение займет больше времени, чем у нас есть. Я не прошу считать меня честным человеком. Просто уезжайте. Со мной, без меня — как угодно.

Его спутник уже развернул лошадь к воротам.

— Верно говорите. Разговор можно продолжить в другом месте.

Рейнар все еще смотрел на меня.

— Вы одна?

— Да.

— Оружие?

— Нож в сумке. Для работы.

— Покажите.

Я раскрыла сумку. Он посмотрел на маленький нож в чехле, кошелек, скомканный платок. На выбившуюся серьгу.

Потом перевел взгляд на мои руки.

— Вы ранены?

— Нет.

— Почему дрожите?

Ответ был таким очевидным, что я едва не рассмеялась.

— Потому что в прошлый… Потому что мне страшно.

Он заметил оговорку. Я увидела это по едва заметному движению бровей.

Но спросил о другом:

— Кто дал вам письма вашего отца?

— Валент.

— И он предложил показать их следствию?

— Да.

— Вы не задумывались, почему бумаги, которые якобы отправлялись мне, оказались у вашего жениха?

Задумывалась.

Один раз. Очень недолго.

— Он сказал, что их нашли среди вещей человека, который помогал вам. Что подробности мне лучше не знать.

— Удобно.

Я опустила голову.

Рейнар потянул повод.

— Торен, вперед. Госпожа Ровен, садитесь.

Я обернулась к своей лошади, радуясь только тому, что разговор закончился и мы еще могли двинуться. Рута стояла у коновязи, повод был перекинут через деревянный штырь. Я схватила его и попыталась развязать петлю.

Она затянулась.

Пальцы не слушались. Я дернула сильнее, сделав только хуже.

За спиной кто-то спешился.

— Отойдите.

Я уступила место Рейнару. Он поднял петлю, ослабил одним движением и протянул мне повод.

— Сумеете ехать?

— Да.

— Тогда езжайте между нами.

Это еще не было прощением. Он просто принял решение, в котором я пока оставалась неизвестной величиной.

Я поднялась в седло.

Торен у ворот внезапно остановился. Его лошадь попятилась, будто перед ней протянули невидимую веревку.

Рейнар резко повернул голову.

Я почувствовала слабый металлический привкус. Медальон у груди стукнул об пуговицу.

Возле левой створки ворот стояла тележка. Раньше я приняла ее за хозяйственную. Теперь увидела под мешковиной узкую темную стойку, опущенную в землю.

На ее верхушке загорелась короткая синяя полоска.

— Опоры, — сказал Торен.

Рейнар выпрямился в седле.

Снаружи послышались голоса.

Я узнала один из них и вцепилась в повод так, что Рута дернула головой.

Мартен Кроу отдавал распоряжения с той деловитой усталостью, с какой когда-то объяснял мне, что командор, к сожалению, не пережил задержания.

— Ворота оставить открытыми, — сказал он. — Госпожу Ровен пропустить. Остальных держать во дворе.

Я посмотрела на часы под навесом.

До без десяти двенадцать оставалось еще несколько минут.