Глава 13. Жизнь, которую я выбрала

Ключ был тяжелее, чем я помнила.

Обычный железный ключ от входной двери. Я держала его в ладони, стоя на крыльце, и никак не могла заставить себя вставить в замок.

Рейнар ждал рядом.

Коронный служащий, приехавший засвидетельствовать передачу дома, стоял у ворот. Управляющий переминался внизу, прижимая к груди папку с первыми счетами.

Все терпеливо ждали.

От этого было еще труднее.

Я столько раз представляла возвращение, что в каждом воображаемом варианте уже знала, что почувствую. Торжество. Облегчение. Боль. Теперь не было ни одного ясного чувства.

Только дверь.

Я вставила ключ.

Повернула.

В прихожей пахло воском и закрытыми комнатами.

На столике стояла ваза без цветов. Дорожка лежала чуть криво, у стены темнело место, где раньше висела мамина картина. Ее сняли для описи, но не успели вывезти; полотно нашли в соседней комнате, завернутым в ткань.

Я коснулась рамы.

Потом пошла дальше.

В кабинете отца было светло.

Ставни открыли по моему распоряжению. За окном зеленела груша. Ее листья отбрасывали на стол живые пятна, и я долго смотрела на них, прежде чем решилась подойти.

Отцовское кресло стояло на прежнем месте.

Я не села.

Открыла ящик.

Там лежали обломок карандаша, старая песочница и лист с перечнем книг, которые отец собирался заказать к осени. Несколько названий были подчеркнуты дважды.

Он хотел читать их.

Планировал время, деньги, будущие вечера.

Я провела пальцем по списку.

Рейнар остановился у порога.

— Подождать снаружи?

Я покачала головой.

— Останься. Только пока ничего не говори.

Он остался.

Я стояла у стола, пока перестала пытаться придумать правильное движение.

Потом взяла отцовский карандаш и положила в свой футляр.

Одну маленькую вещь я могла забрать без решения о судьбе всего дома.

Передача ключей заняла почти два часа.

Управляющий представил неполные счета, объяснил задержки, несколько раз сослался на распоряжения Орсана. Я слушала и просила отделять то, что он видел лично, от того, что ему приказали делать.

— Я полагал, господин Орсан действует с вашего согласия, — сказал он.

— До отзыва доверенности вы могли так полагать. После получения уведомления должны были проверить.

Он опустил глаза.

Я не стала увольнять всех на месте.

Попросила полный отчет, назначила срок и сообщила, что до проверки крупные расходы требуют моей подписи. То, что относилось к возможному злоупотреблению, предстояло передать тем, кто этим занимался. Решать все гневом за один день было бы приятно и бесполезно.

Слуги смотрели на меня осторожно.

Я сказала, что жалованье будет выплачено, а дальнейшую работу мы обсудим по отдельности. Никому не требовалось доказывать верность громкими словами посреди прихожей.

На кухне помощник повара спросил, останусь ли я к обеду.

Я узнала его — он впустил меня с корзиной в день несостоявшейся свадьбы.

Он меня тогда не узнал.

Теперь покраснел.

— Останусь, — сказала я.

Он кивнул и поспешил к плите.

Мы с Рейнаром поели за маленьким кухонным столом.

Я сама налила воду, разрезала хлеб, села так, чтобы видеть окно. Никто не приносил поднос наверх и не говорил, что мне лучше отдохнуть отдельно от домашних забот.

Суп был пересолен.

Я доела.

Рейнар заметил выражение моего лица.

— Сказать повару?

Я задумалась.

— Да. Только спокойно. Он волнуется.

Рейнар улыбнулся.

— Тогда скажи сама.

Я позвала помощника и попросила в следующий раз положить меньше соли.

Он ответил:

— Хорошо, госпожа.

Маленькая просьба не потребовала ни ссоры, ни благодарности, ни чьего-то посредничества.

Дом понемногу учился слышать мой голос.

Илва приехала через три дня.

Не с узлом навсегда, а с небольшой дорожной сумкой, чтобы помочь разобрать вещи и решить, что делать дальше. Племянница прислала со мной привет и просьбу не забирать ее на все лето.

Илва прочла эту строку вслух с таким видом, будто речь шла о похищении очень востребованного государственного лица.

— Дети без меня забывают мыть уши, — сказала она.

— Тогда дело серьезное.

— Очень.

Мы вместе перебрали мамины вещи.

Не все. Только один шкаф.

Я впервые разрешила себе не превращать память в обязанность закончить за вечер. Одни платья решила сохранить, другие отдать после приведения в порядок. Старую шаль взяла себе.

Материнский ларец привезли из Риана и поставили на письменный стол. Он остался без внутренней панели, которую хранили вместе с описанием находки до окончания проверки.

— Починишь? — спросила Илва.

— Позже. Так, чтобы тайник больше не был нужен.

Она провела ладонью по крышке.

— Твоя мама возила в нем письма. Все говорила, что дорога не должна портить хорошие слова.

Я улыбнулась.

Потом неожиданно заплакала.

Илва обняла меня, не приговаривая, что теперь все позади.

За это я любила ее еще сильнее.

О службе мы поговорили вечером.

Я сказала, что не прошу ее возвращаться немедленно. В доме пока хватит управляющей и приходящей помощи; постоянное устройство решим, когда закончим счета.

Илва долго смотрела на меня.

— Ты правда не собираешься здесь жить?

— Пока не хочу.

— А дом?

— Сохраню. Приведу в порядок. Отцовский архив опишут отдельно, чтобы он не лежал по разным шкафам. Часть комнат можно закрыть, часть оставить для приездов. Не обязательно сегодня выбирать ему судьбу на сто лет.

Илва кивнула.

— Это верно.

— А вы можете остаться у племянницы. Приезжать, если захотите. Или совсем закончить работу. Я выплачу все, что положено.

Она вздохнула.

— Совсем закончить я пока не умею. Но пожить там еще хочу.

— Тогда живите.

Илва взяла мою руку.

— Вот теперь вижу, что ты вернулась.

Я поняла ее не сразу.

Потом сжала пальцы в ответ.

К отцовской могиле я поехала утром.

Рейнар довез меня до кладбищенской дороги, дальше я сначала пошла одна. Тропинка под деревьями была сухая, на камне у поворота грелась маленькая ящерица. Все выглядело слишком мирным для места, куда я так долго боялась прийти без чужой поддержки.

У могилы выросла трава.

Я присела, осторожно выдернула несколько стеблей между камнями, потом остановилась. Не хотела прятаться за уборкой.

На плите было имя.

Габриэль Ровен.

Шестьдесят один год.

Я провела ладонью по высеченным буквам.

— Я узнала, — сказала тихо.

Дальше слова долго не шли.

Мне хотелось рассказать все по порядку. Как нашла бумаги. Как поверила. Как не успела и все-таки успела к другому человеку. Как теперь люди будут читать отцовские выводы без чужого заголовка.

Но отец не нуждался в моем отчете.

Я нуждалась.

— Мне жаль, что я позволила ему говорить за тебя, — произнесла я. — И за себя тоже.

Листья шелестели над головой.

Я не ждала ответа.

Не просила знак, подтверждение, еще один шанс. Пустая оправа медальона лежала под воротом, теплая от кожи. Она уже отдала все, что могла.

Я достала отцовский карандаш.

Положила на ладонь, посмотрела и убрала обратно.

Ему он больше не требовался.

Мне еще пригодится.

— Я буду работать, — сказала я. — Не только ради того, чтобы помнить тебя. Потому что мне нравится. Ты ведь знал.

Я заплакала.

На этот раз слезы были спокойнее.

Они не требовали немедленно исправить мир.

Когда вернулась к дороге, Рейнар стоял у лошадей.

Я подошла, взяла его за руку.

— Пойдем со мной ненадолго.

Мы вернулись к могиле вместе.

Рейнар снял перчатки, постоял молча.

Потом сказал:

— Проверку закончат.

Коротко, без клятвы.

Отец оценил бы именно это.

В Риан мы вернулись восьмого июля.

Дело продолжалось. Приходили запросы, требовались подписи, иногда приходилось снова ехать в столицу или давать уточнения через местную канцелярию. Но теперь жизнь не состояла только из ожидания следующего удара.

Я выбирала мастерскую.

Посмотрела четыре помещения и отказалась от того, которое сначала понравилось Рейнару: утром там было светло, зато после полудня отражение от жестяной крыши слепило прямо в глаза. Он признал, что о крыше не подумал.

В итоге я сняла две комнаты возле книжной лавки, с окнами на тихий двор.

Небольшие.

С сухим полом.

С отдельным шкафом для принятых заказов и местом, где можно было поставить мой собственный пресс.

Договор подписала сама.

Рейнар помог внести стол.

Торен — организовать перевозку тяжелых досок, которыми ему все еще запрещали заниматься лично. Он командовал двумя грузчиками так обстоятельно, что один спросил, не собираемся ли мы строить мост.

— Если она начнет чинить книги без света, придется, — ответил Торен. — До ближайшего окна.

Я рассмеялась.

На стене появился лист с расценками.

Я долго составляла его, сверялась с Ингой, убирала желание делать все дешевле, потому что мне «и так много помогли». Работа имела стоимость. Моя тоже.

Первый заказ принес хозяин книжной лавки.

Старый словарь, который рассыпался при каждом перелистывании.

Я приняла его, описала повреждения, назвала срок и плату.

Рейнар стоял у двери с пустым ящиком.

Когда клиент ушел, он спросил:

— Можно уже поздравлять?

Я посмотрела на стол.

На книгу.

На лист со своим именем.

— Можно.

Он поставил ящик и поцеловал меня посреди еще пахнувшей свежей штукатуркой мастерской.

Я обняла его за шею.

Потом отстранилась.

— Только не садись на этот стол. Клей еще не высох.

Рейнар рассмеялся.

Вечером мы обсуждали его работу.

Из коронной службы пришло предварительное уведомление: решение о закрытии перевала признано обоснованным; порядок отстранения подлежал пересмотру. Отдельно отмечалась задержка с прекращением движения после первых предупреждений. Рейнар прочел этот пункт несколько раз и сказал, что он должен остаться.

— Это было мое решение, — произнес он. — Я не хочу, чтобы из-за преступления Орсана исчезло то, чему мне самому следовало научиться.

Я кивнула.

Позже ему предложили участвовать в проверке безопасности торговых путей. Пока без окончательного назначения, на время разбирательства. Нужен был человек, который знал опоры не только по счетам.

Рейнар хотел согласиться.

Я слушала условия и спрашивала о сроках поездок.

Он отвечал.

Мы не пытались угадать друг за друга, сколько разлуки способен выдержать другой человек. Записали то, что уже было известно, и оставили место для разговора, когда появятся новые обстоятельства.

— В этот день у меня прием заказов, — сказала я, показывая на предполагаемую дату возвращения. — Я не смогу весь день сидеть дома и ждать.

Рейнар посмотрел на календарь.

— Тогда приду в мастерскую после дороги.

Так просто.

Я улыбнулась.

В конце июля мы впервые полетели вместе.

К этому времени я успела несколько раз примерить упряжь, научилась застегивать крепления и убедилась, что могу спокойно сидеть, не цепляясь за шею дракона. Рейнар выбрал ясное утро и открытый луг за стеной. Торен проверил ремни правой рукой, левой осторожно придерживая пряжку.

— Если ей не понравится, возвращаешь сразу, — сказал он Рейнару.

Я подняла бровь.

— Я могу сказать сама.

Торен посмотрел на меня, потом на дракона, который уже опустился на траву.

— Ему сейчас лучше показать. Говорить на ветру неудобно.

Я засмеялась и проверила условленный знак ладонью.

Бронзовая чешуя под рукой была теплой.

Я устроилась в седельном креплении, еще раз проверила ремень и почувствовала, как Рейнар осторожно меняет положение, давая мне привыкнуть к движению.

Рейнар повернул голову и посмотрел на меня. Я проверила последнюю пряжку, убрала волосы под платок и кивнула. Он дождался этого знака, прежде чем двинуться.

Потом расправил крылья.

Земля ушла вниз медленно и все равно слишком быстро.

Я вцепилась в переднюю петлю.

Ветер ударил в лицо, вырвал смешок, который тут же превратился в испуганный вдох. Рейнар держался низко, не делал резких поворотов. Я видела Торена на лугу, стену города, крыши, дорогу, по которой когда-то ехала под рогожей между мешками.

Теперь дорога казалась тонкой светлой линией.

Я не перестала ее помнить.

Просто увидела, сколько пространства существует вокруг.

Через несколько минут страх ослаб.

Я подняла голову.

Впереди лежали поля, река и утренний свет. Рейнар сделал широкий поворот, и я засмеялась уже без испуга.

Когда мы приземлились, ноги слушались плохо.

Торен помог отстегнуть ремень.

Рейнар вернул человеческий облик и подошел, все еще переводя дыхание.

— Как?

Я посмотрела на него.

— Еще.

Он улыбнулся так, что мне захотелось обнять его прежде, чем ответит.

Я и обняла.

В конце февраля, через восемь месяцев после слушания, я спорила с Ингой о толщине переплетной кожи.

Снаружи падал мелкий снег. На подоконнике стояли две чашки, давно остывшие, а между нами лежали образцы для большого заказа городской библиотеки.

— Эта прочнее, — говорила Инга.

— И слишком жесткая для маленьких томов.

— Зато переживет трех неаккуратных библиотекарей.

— Книга должна открываться до того, как сменятся три библиотекаря.

Инга посмотрела на меня поверх очков, которые надевала для мелкой работы и по-прежнему ненавидела.

— Ты стала упрямее.

— Я и раньше была.

— Раньше ты хотя бы делала вид, что прислушиваешься.

Я рассмеялась.

Мы выбрали третий образец.

Он устраивал обеих, что Инга объявила подозрительным обстоятельством. Потом внесли его в смету, разделили работу и посчитали сроки. Она приехала на три дня, чтобы подготовить свою часть заказа и помочь мне с первыми сложными томами. Ее мастерская в Вельске продолжала работать; теперь у нас были общие проекты, в которых каждая отвечала за свою долю.

Мне нравилось это «мы».

Оно не поглощало ни одну из нас.

На двери моей мастерской висела небольшая табличка:

«Аделина Ровен. Восстановление книг и документов».

За зиму буквы немного потемнели. Я собиралась обновить покрытие весной. Пока потертость даже нравилась: она означала, что дверь открывали, заказы приносили, люди возвращались.

Угол помещения занимал мой пресс.

На полках стояли принятые книги, каждая со своей запиской. Рабочие инструменты лежали в ящиках, за которые я все еще спорила с собой: хотелось держать все на столе, но Инга угрожала однажды приклеить каждый предмет к его месту.

У окна висела пустая серебряная оправа материнского медальона.

Я сняла ее с шеи осенью. Долго думала, куда убрать, потом повесила на тонкий шнурок рядом с рамой. Утром сквозь круг проходил свет и ложился на стол маленьким пятном.

Серебро оставалось серебром.

Память — памятью.

Мне больше не требовалось носить единственную спасенную минуту у сердца каждый день, чтобы помнить ее цену.

Приговор Орсану вынесли в ноябре.

К тому времени дополнительные проверки подтвердили не только происхождение подложных писем и преступные расходы охраны, но и связь попытки вывезти Мартена с людьми, действовавшими на деньги Валента. Дело не закончилось одним эффектным заседанием. Мы еще несколько раз давали уточнения, читали записи, исправляли неточности.

Это было утомительно.

И необходимо.

Валента признали виновным в организации убийства отца, подлоге, хищениях и связанных нападениях. Он получил пожизненное заключение. Его держали в крепости с постоянным подавляющим контуром, где драконий облик не мог превратиться в способ уйти от наказания.

Незаконно полученные активы конфисковали.

Часть денег пошла на возмещение ущерба пострадавшим и их семьям. Расчеты еще требовали работы, но первые выплаты уже состоялись. Семьи погибших на перевале получили то, чего не могли добиться, пока саму причину обвала прятали за спором о чиновничьих полномочиях. Опасные партии кристаллов изъяли, а приемку новых передали на независимую проверку.

Мартену назначили двадцать пять лет заключения с принудительными работами.

Его сотрудничество учли.

Участие в убийстве никуда не исчезло.

Других установленных исполнителей тоже осудили. В документах появились настоящие имена там, где раньше оставались удобные слова «неизвестные лица».

Каспар получил два года исправительных работ в городском хозяйстве Вельска. Он жил с Эдой, выходил на назначенную работу и постепенно возмещал присужденную часть ущерба. Курьером больше не служил.

Эда иногда писала мне.

Коротко, без попытки превратить наши отношения в дружбу, которую мы не успели заслужить. Сообщала, что у нее появились постоянные заказы на шитье, что Каспар привык вставать затемно, что теперь он сам относит необходимые бумаги, а не просит ее говорить за него.

Однажды приложила его письмо.

Он не просил простить.

Написал, что знает: честный рассказ после преступления не возвращает человеку время, которое у него отняли.

Я прочла и убрала письмо к остальным.

Ответила Эде, пожелала ей здоровья и хорошей работы.

Некоторые отношения могли закончиться именно так.

Без мести.

Без дружеских объятий.

С ясным знанием того, что произошло и что каждый делает дальше.

Рейнару вернули командорское звание.

Решение об отстранении отменили после отдельного рассмотрения материалов о перевале. Его распоряжение закрыть путь признали обоснованным. Запись о промедлении до аварии сохранили; он сам настаивал, чтобы ее не убирали ради удобной истории о безупречном офицере.

Когда предложили снова принять постоянное командование, он долго ходил по саду.

Я видела его из окна мастерской, потому что в тот день работала дома.

Вечером он сел рядом и сказал:

— Хочу остаться инспектором путевых сооружений. С ограниченным числом поездок. Там я могу принести пользу и успевать жить.

Я отложила книгу.

— Ты уверен?

— Да. Это мое решение.

Мы обсудили деньги, дороги, длительность выездов. Иногда график менялся; погода и работа не обязаны были подстраиваться под наш стол. Но если случалась задержка, он сообщал, как только мог. Я тоже писала, когда уезжала к Инге или оставалась в мастерской допоздна.

Это не требовало клятв.

Требовало помнить, что на другом конце письма человек, у которого есть собственный день.

Торен начал обучать молодых стражников в Риане.

Левая кисть восстановилась не полностью: в холод пальцы болели, большой палец сгибался туже прежнего. Он приспособил часть снаряжения, научился по-другому распределять нагрузку и крайне раздражался, когда кто-нибудь пытался помочь без спроса.

Зато сам стал спрашивать чаще.

Иногда приходил в мастерскую и проверял, крепко ли стоят полки.

— Ты можешь просто зайти на чай, — говорила я.

— Могу. Но полки от этого крепче не станут.

Я давала ему чашку.

Однажды он принес старую книгу о морском путешествии.

Ту самую, с кораблем на форзаце.

— Рейнар опять подклеил корешок чем попало, — сообщил Торен. — Спаси, пока он не применил гвозди.

Я взяла книгу.

— Он знает?

— Что умеет плохо клеить? Подозревает.

Инга, услышавшая эту историю, объявила, что наконец нашла с Тореном общую тему.

Теперь книга лежала у меня на столе, почти законченная.

Я оставила рисунок на месте.

Даже тот нелепый угол, из-за которого нос корабля походил на носок сапога.

Рейнар должен был вернуться к вечеру. Пять дней провел на северном участке дороги, проверяя новые опоры. Вчера прислал весточку с последней станции: работа завершена, погода позволяет выехать утром.

Я положила письмо в ящик, где хранила личное.

На безымянном пальце блеснуло простое серебряное кольцо.

Инга заметила мой взгляд и улыбнулась.

— Все еще проверяешь, на месте ли?

— Иногда.

— Он ведь не запирается.

Я рассмеялась.

Рейнар сделал предложение в начале декабря.

Никакой заранее подготовленной публики не было. Мы дома разбирали книги, которые я привезла из ларенского кабинета. Он держал полку, пока я решала, куда поставить тяжелые тома, и в какой-то момент сказал:

— Аделина, можно я сначала поставлю это, а потом задам важный вопрос?

Я посмотрела на его руки.

— Можно и сразу. Я умею слушать и не ронять книги.

— Я боюсь, что ронять начну сам.

Тогда я отложила том.

Он поставил полку, вытер ладони о брюки и неожиданно смутился.

Мне было очень дорого это смущение.

Рейнар умел входить в зал, где его обвиняли в убийстве. Умел разговаривать с коронной уполномоченной и удерживать вооруженного человека у двери. Сейчас он стоял передо мной в домашней рубашке и подбирал слова.

— Я хочу жениться на тебе, — сказал он. — Если ты тоже этого хочешь.

Я смотрела на него.

Внутри не поднялось ни страха, ни желания угадать правильный ответ.

Только радость.

— Хочу.

Он моргнул.

— Да?

Я рассмеялась.

— Да, Рейнар.

Он выдохнул и достал маленькую коробочку.

Кольцо было простое, без герба и крупного камня. Я взяла его, повернула в пальцах и сама протянула руку.

Рейнар надел кольцо.

Потом поцеловал меня так, что я забыла и о полке, и о недочитанной книге, которую держала на коленях минутой раньше.

Когда отстранились, я сказала:

— Фамилию я оставлю Ровен.

Он кивнул.

— Я знаю, как много в ней для тебя.

— И мастерская останется моей.

— Аделина.

Я подняла глаза.

Он улыбался.

— Я прошу разделить со мной жизнь. Для пользования твоим прессом могу отдельно написать заявление.

Я толкнула его в плечо и засмеялась.

Потом мы все-таки подробно обсудили деньги, дом, работу и то, какие решения будем принимать вместе. Я не считала, что разговор испортит предложение.

Мне нравилось, что оно выдерживает точные вопросы.

Поженились мы перед зимними праздниками.

Без огромного бала.

Илва приехала из Нижних садов и привезла мамину шаль, которую я по рассеянности оставила в Ларене. Инга вручила нам красивый пустой альбом и предупредила, что не потерпит кривых подписей под будущими памятными листами. Торен произнес короткое поздравление, в котором пожелал нам терпения, а себе — чтобы его больше не втягивали в обсуждение цвета занавесок.

— Ты сам сказал, что зеленые не подходят, — напомнил Рейнар.

— Вот и началось, — ответил Торен.

Я смеялась.

В книге регистрации написала:

Аделина Ровен.

Рядом появилась подпись Рейнара Астена.

Ни одна не закрыла другую.

После церемонии мы поехали домой, где ждал простой ужин. Я сама сняла праздничное платье, переоделась в удобное и вернулась к столу, потому что не хотела весь вечер беречь ткань от случайного пятна.

Рейнар посмотрел на меня и улыбнулся так, будто именно это было лучшей частью дня.

Я села рядом.

За ужином говорили о доме, работе, дороге, друзьях.

О двух людях, которые выбрали друг друга.

Теперь, в февральской мастерской, Инга поднялась и потянулась.

— Я отнесу готовую смету в лавку. Потом зайду за хлебом. Вам к ужину нужен?

— Нужен.

— Хорошо. За три буханки романтическую благодарность не принимаю. Только деньги.

Я отсчитала монеты.

Она взяла их, подмигнула и ушла, громко звякнув колокольчиком.

Я осталась одна.

Закончила последний крепеж на книге Рейнара, проверила сгиб, обернула ее чистой бумагой. Потом занялась библиотечным томом, которому требовалось укрепить два листа перед окончательной сборкой.

За окном снег стал крупнее.

На улице появились огни.

Я работала, не поднимая головы, пока не услышала знакомые шаги у двери.

Колокольчик звякнул.

Рейнар вошел с дорожной сумкой и шапкой в руке. На плечах таяли снежинки. Усталый, немного небритый, с покрасневшими от ветра скулами.

Я встала так быстро, что стул скрипнул по полу.

Он улыбнулся.

— Здравствуй.

Я подошла и обняла его, не заботясь о мокром плаще.

— Здравствуй.

Он поцеловал меня в висок, потом в губы.

Несколько мгновений я просто держалась за него.

Потом отступила, посмотрела внимательно.

— Как дорога?

— Длинная. Как работа?

Я оглянулась на стол.

— Осталось минут пятнадцать. Надо закончить сейчас, иначе утром край поднимется.

Рейнар снял плащ.

— Я подожду.

Он не произнес это как жертву.

Поставил сумку, придвинул стул к свободному участку стола и достал дорожные записи. Я принесла ему горячей воды из маленькой печной комнаты, а себе поставила новую чашку.

Потом вернулась к листу.

Через несколько минут поймала его взгляд.

— Что?

— Смотрю.

— На что?

Он улыбнулся.

— Как ты работаешь.

Я почувствовала привычное тепло и все-таки указала на записи:

— У тебя там отчет.

— Строгая женщина.

— Очень.

Он рассмеялся и наклонился к своим бумагам.

Я закончила укрепление, убрала инструмент, вымыла руки. Записала, что сделано, накрыла том чистой тканью. Завтра у него будет следующий этап, и я знала, с чего начну.

На столе остался сверток.

Я подала его Рейнару.

— Это тебе.

Он развернул бумагу.

Увидел знакомую обложку.

Потом открыл на форзаце.

Долго смотрел на корабль.

— Ты оставила.

— Конечно.

— Даже этот угол?

— Историческая ценность.

Рейнар засмеялся тихо, провел пальцем рядом с рисунком и закрыл книгу.

— Спасибо.

Я улыбнулась.

Никакого большого ответа не требовалось.

Мы погасили лампы, проверили печь и закрыли шкаф с заказами. Я надела теплый плащ, убрала ключ в карман. Пустая оправа у окна качнулась от движения воздуха и остановилась.

Рейнар взял сумку.

На улице снег скрипел под ногами.

У книжной лавки нас догнала Инга с хлебом, вручила мне теплый сверток и сказала, что заглянет позже, когда закончится ее спор с хозяином о пропавшей накладной. Мы договорились оставить ей ужин.

Потом остались вдвоем.

Рейнар шел рядом, подстраиваясь под мой шаг. Над крышами светилось зимнее небо, у поворота горел фонарь, впереди ждал дом с яблоней в саду и скамьей, которую Торен по-прежнему считал лучшей в городе.

Я взяла мужа за руку.

Мне не нужно было отказываться от себя, чтобы держать ее.

Эта жизнь была моей.

И я делила ее с тем, кого выбрала сама.

Конец