Глава 10. Имя, которое мне вернули

Подлинники я получила утром семнадцатого июня.

Писец вынул пакет из шкафа, сверил номер, показал неповрежденные печати и попросил расписаться. Рядом стоял коронный сопровождающий с письмом Весты Ларн. Его имя совпадало с тем, которое заранее передали в рианскую канцелярию.

Я провела пальцем по краю обертки.

За месяц бумаги успели стать частью моей жизни: причиной страха, работой, надеждой, тяжестью в руках. Теперь их предстояло передать людям, которых я почти не знала.

Рейнар стоял у окна.

Не потянулся забрать пакет.

Я сама положила его в жесткую дорожную сумку.

— Готова? — спросил он.

— Да.

Потом поправилась:

— Нет. Но поеду.

Он чуть улыбнулся.

Дорога в Ларен прошла без попыток спрятаться.

Мы двигались с коронным сопровождением, останавливались на известных станциях и называли свои имена, когда это требовалось. Сначала от такой открытости у меня сводило живот. Потом я заметила, что Каспар боится еще сильнее.

Эда сидела рядом с ним, держа на коленях сумку.

— Дыши, — сказала она в какой-то момент.

Он сердито посмотрел.

— Я дышу.

— Вижу. Примерно раз в версту.

Я улыбнулась, и она ответила усталой улыбкой.

Торен ехал рядом с повозкой. Рука больше не была на перевязи, но тяжелые вещи он по-прежнему брал правой. Левый указательный палец разгибался не до конца.

Я заметила, как Рейнар посмотрел на него.

Потом отвел взгляд.

Они оба учились оставлять ране столько места, сколько она действительно занимала.

В столицу мы въехали под вечер.

За воротами пахло нагретым камнем, конским потом и речной сыростью. На перекрестке продавали ранние вишни. Я увидела знакомую вывеску, поворот к нашему дому и впервые за долгое время не стала представлять, как туда везут меня против воли.

Мы проехали мимо.

Коронный гостевой дом находился рядом с канцелярией, в тихом дворе за общей оградой. Комнаты были небольшие, чистые, с одинаковыми столами и тяжелыми кувшинами. За окнами проходил караул.

Мне выделили отдельную комнату.

Рейнару — соседнюю.

Торен осмотрел оба замка и остался доволен настолько, насколько вообще умел показывать довольство.

Каспару с Эдой дали комнату на первом этаже. Им объяснили, кто отвечает за безопасность, к кому обращаться по бытовым вопросам и почему пока лучше не выходить за ограду без сопровождения. Когда Каспар спросил, означает ли это арест, служащий прямо ответил: нет, но при изменении его положения ему сообщат официально.

Эда внимательно запомнила имя дежурного.

Я узнала в этом ее способ не превращаться в беспомощный придаток к мужу.

На следующее утро нас вызвали к Весте Ларн.

У входа в коронное здание стояли невысокие каменные опоры с металлическими верхушками. Между ними было достаточно места для повозки, но я остановилась еще до ступеней.

В воздухе появился знакомый привкус.

Рейнар заметил.

— Контур, — сказал он. — Здесь он обозначен.

На стене действительно висела табличка: обращение в пределах здания и внутреннего двора подавляется.

Я смотрела на аккуратные буквы и вспоминала синий отблеск под телегой на Старом перевозе.

Рейнар не взял меня за руку при всех. Просто остановился рядом, давая время.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да. Просто узнала.

— Здесь мы знаем, где он начинается и кто его установил.

Я переступила границу контура.

Внутри пахло воском, бумагой и каменной прохладой. Люди проходили по коридору с папками, ругались на задержки, искали нужные двери. Никакого торжественного места, где правда сама звучит громче лжи.

Обычное здание.

Я почему-то почувствовала облегчение.

Веста Ларн приняла меня первой.

Она сидела за широким столом, на котором не было ничего лишнего. Седина лежала двумя светлыми полосами у висков. Рядом работала секретарь; еще один стул оставался свободным, но Рейнара внутрь не пригласили.

— Госпожа Ровен, — сказала Веста. — Прежде чем начнем, вы хотите, чтобы при вашем объяснении присутствовал кто-нибудь по вашему выбору?

Я посмотрела на пустой стул.

— Нет. Сейчас нет.

— Хорошо. Дверь закрыта, но не заперта. Если вам понадобится перерыв, скажите.

Я села.

Она спросила имя, возраст, место проживания до отъезда. Потом попросила рассказать, как я оказалась с Рейнаром Астеном.

Я начала с письма о встрече.

Не с того, как Валент умел заботиться. Не с похорон. Не с моей растерянности.

С собственного решения передать место.

Веста слушала, изредка уточняя время.

— Чего вы ожидали, сообщая адрес?

— Задержания. Я считала, что Астена допросят законным порядком.

— На чем основывалось ваше убеждение?

— На словах Валента Орсана и на письмах, которые мне предъявили как отцовские свидетельства против Астена.

— Вы присутствовали при убийстве отца?

— Нет.

— Видели Астена в его конторе в день убийства?

— Нет.

Она сделала пометку.

— Что именно вы подтвердили письменно?

— Узнала почерк на показанных мне листах. Не проводила осмотра бумаги, не видела полного порядка страниц. Я должна была сказать это яснее.

Веста подняла голову.

— Сейчас говорите, что помните. Оценку ваших прежних действий мы отделим от описания.

Я кивнула.

Мне пришлось рассказать о перевозе еще раз. О требовании выдать Рейнара, о выстреле из окна, о словах Мартена, о служебном спуске. Когда дошла до того, как отправилась предупреждать, Веста спросила:

— Что заставило вас изменить решение?

Я посмотрела на свои руки.

Самый правдивый ответ нельзя было приложить к делу.

— Я поняла, что доверяла чужим выводам больше, чем собственным наблюдениям, — сказала я. — И испугалась, что встреча закончится убийством. Подробности того, почему я была так уверена в опасности, не могу подтвердить независимыми сведениями. Поэтому прошу судить о нападении по тому, что я увидела там, и по другим доказательствам.

Веста смотрела на меня несколько секунд.

— Вы не хотите ответить подробнее?

— Для меня это связано с очень личными обстоятельствами. Они не позволят доказать, кто стрелял.

Она положила перо.

— Я отмечу, что основание вашей первоначальной тревоги изложено неполно. Это может вызвать вопросы. Но увиденное на месте вы обязаны описать точно, независимо от причины приезда.

— Я понимаю.

Она не потребовала рассказать о чуде.

И не сделала вид, что пробел ничего не значит.

Веста не закрыла глаза на пробел, но и не позволила ему заслонить все остальное.

Потом мы говорили о доме и найденных бумагах. Я предъявила расписку рианской конторы, описание ларца, удостоверенную запись Илвы. Веста распорядилась запросить ее личное подтверждение через местную канцелярию, чтобы пожилой женщине не пришлось без необходимости снова ехать в столицу.

— Подлинники останутся на официальном хранении, — сказала она. — Вы получите перечень с отметкой о приеме. Работать дальше будете с копиями.

Я вынула пакет.

Печати вскрыли при мне, каждый лист сверили с описью. Поврежденный угол отметили отдельно. Секретарь назвала количество страниц, Веста повторила его и подписала прием.

Я держала новую расписку в руках и чувствовала, как постепенно отпускает плечи.

Теперь уничтожить мою сумку было недостаточно, чтобы уничтожить дело.

В конце Веста спросила:

— Вы хотите вернуться к господину Орсану?

— Нет.

— Намерены восстановить помолвку?

— Нет.

— Отзыв доверенности остается вашим решением?

— Да.

Она развернула лежавший перед ней лист.

— Соответствующие заявления из Риана получены. Я подтвержу, что вы повторили их лично, без присутствия Астена. Ограничения доступа к вашим личным средствам под предлогом похищения будут пересмотрены.

Я сжала пальцы на расписке.

— Когда?

— Часть счетов можно открыть после проверки подписей и уведомления держателей. Спорные операции потребуют времени. Я не обещаю вернуть вам сегодня все хозяйство.

— Мне достаточно начать.

Веста посмотрела на меня чуть мягче.

— Тогда начнем.

В коридоре ждал Рейнар.

Он встал, когда я вышла.

— Как прошло?

Я показала расписку.

— Бумаги приняты. Заявления тоже.

— А ты?

— Устала. И, кажется, впервые не чувствую, что должна понравиться человеку, который задает вопросы.

Рейнар коротко сжал мою руку.

Потом его позвали внутрь.

Я села на скамью ждать.

Разговор занял долгое время. Следом вошли Торен, потом Каспар. Эда сидела рядом со мной и штопала край платка, пока игла не начала дрожать в пальцах.

Я принесла ей воды.

— Он может не выйти? — спросила она.

Я не стала обещать то, чего не знала.

— Если изменится его положение, нам скажут. Он уже признал, что получил деньги и солгал. Это не исчезнет. Но теперь рассказал сам, и его слова проверяют.

Она кивнула.

Воду выпила.

Каспар вышел бледный, с влажными висками.

Сел рядом с женой и долго молчал.

Потом сказал:

— Я все повторил.

Эда взяла его руку.

Никто не спросил, было ли этого достаточно, чтобы заслужить спокойную ночь.

Пока нам всем хватало того, что дверь наконец открылась.

На следующий день меня пригласили на осмотр обвинительных писем.

Рейнар хотел пойти со мной. Веста разрешила присутствовать только мне — как человеку, ранее подтверждавшему почерк, — и двум специалистам, не связанным с нашей стороной.

Я увидела, как он сжал челюсть.

Потом кивнул.

В коридоре я сказала:

— Я расскажу все, что позволят.

— Знаю.

— Ты сердишься?

— Да. На то, что должен стоять за дверью, пока разбирают бумаги, из-за которых меня собирались убить. Это не к тебе.

Я выдохнула.

Я больше не гадала, сердится ли он на меня.

В комнате стоял длинный стол с наклонной подставкой и светильником. На отдельном подносе лежали инструменты, на другом — уже пронумерованные листы. Все действия записывала секретарь.

Один из специалистов спросил, в каком виде мне показывали письма.

Я описала деревянную рамку с прижимной сеткой, стол следователя, Валента рядом. Сказала, какие строки помнила и сколько времени рассматривала лист.

— Вы поднимали его против света?

— Нет.

— Прикасались к краям?

— Нет. Мне велели не трогать.

Он кивнул.

Не укорил.

От этого признать свою небрежность оказалось труднее.

Первый лист я узнала сразу.

Наклон отцовской буквы, длинный нижний штрих, неровная строчка там, где он торопился. Сердце болезненно дернулось: даже теперь рука хотела потянуться к бумаге как к живому.

Специалист повернул подставку к свету.

— Посмотрите на верхнее поле.

Я наклонилась.

Там, где должен был находиться заголовок, бумага казалась чуть плотнее. Не темнее — именно плотнее. При прямом свете этого почти не было видно. Под углом обнаружилась тонкая граница.

Поверх старого листа лежала узкая накладка.

На ней — другое вступление, превращавшее рабочие выписки в личное обращение Габриэля к следствию.

У меня похолодели пальцы.

— Нижняя часть тоже составная, — сказал второй специалист. — Фрагмент с подписью соединен с основным текстом. Мы пока не называем источник фрагмента. Нужны образцы прежних писем.

Я смотрела на шов.

Он был сделан хорошо.

Не так, как в дешевых подделках, которые приносили в мастерскую с просьбой «только укрепить старинную вещь». Здесь знали бумагу, подбирали оттенок, прятали соединение под линией сгиба.

Но знание ремесла не делало ложь неуязвимой.

— Черновик из ларца, — попросила Веста.

Его положили рядом.

Верхняя строка: «Из объяснений поверенного торгового дома Орсана. Проверить по первичным записям».

Те же фразы ниже.

Те же характерные обороты, которые в черновике еще соседствовали с пояснениями.

Один из специалистов провел указкой вдоль поля, не касаясь бумаги.

— Остаток двойной черты. Вероятно, отметка цитирования чужого довода. Часть закрыта накладкой.

Я услышала собственный вдох.

То, что в Риане было предположением, теперь существовало под лампой.

— Можете подтвердить обычность такой пометки для вашего отца? — спросила Веста.

— Да. Есть его рабочие тетради и другие черновики. Но лучше сравнить их непосредственно.

— Сравним.

Меня попросили не делать заключение вместо специалистов. Я и не собиралась. Достаточно было видеть, что они находят те следы, которые я назвала, и записывают их независимо от моего желания.

На втором письме оказалась иная подмена: целый лист с ответом отсутствовал, а сохранившееся окончание переставили к другой части. Парные отверстия от сшивки не совпадали. Полная последовательность в отцовском черновике показывала, что он опровергал доводы поставщика, а не поддерживал их.

Я вспоминала свою подпись под заявлением о почерке.

Буквы действительно принадлежали отцу.

Ложь находилась между ними.

Веста спросила, не нужен ли мне перерыв.

Я покачала головой.

— Хочу дослушать.

Осмотр длился до обеда. Когда меня отпустили, я вышла в коридор с ощущением, будто долго держала тяжелый предмет и только сейчас поставила его на пол.

Рейнар поднялся со скамьи.

Я посмотрела на него.

— Составные листы, — сказала я. — Закрытый заголовок. Переставленное окончание. Они все записали.

Он замер.

Я впервые увидела, как надежда пугает взрослого мужчину.

До этого можно было бороться просто потому, что другого достойного дела не осталось. Теперь появилась возможность, что борьба действительно закончится.

Рейнар медленно выдохнул.

— Хорошо.

Одно слово.

Мы пошли по коридору рядом, почти касаясь плечами.

На следующий день мне разрешили получить часть денег с личного счета.

В торговой конторе я ждала почти час. Служащий проверял подпись, уточнял номер уведомления, носил бумаги в соседнюю комнату. Раньше такое ожидание показалось бы унизительным. Теперь я была готова ждать, если в конце должна была отвечать сама.

За перегородкой шептались.

Я слышала свою фамилию и имя Орсана.

Рейнар сидел рядом, читая принесенную книгу. Не смотрел на шепчущихся так, чтобы те замолчали от страха. Не просил обслужить нас быстрее.

Я коснулась его рукава.

— Ты можешь пойти по своим делам. Это надолго.

Он закрыл книгу пальцем.

— Мне все равно нужно дождаться Торена. Здесь удобная скамья.

Я посмотрела на жесткую узкую скамью.

Рейнар выдержал взгляд.

Я улыбнулась.

Наконец служащий пригласил меня к столу.

— Часть переводов пока приостановлена, — объяснил он. — По управлению складами требуется сверка. По личному счету ограничение снято.

Он назвал доступную сумму.

Это было не все наследство.

Не весь ущерб.

Но больше денег, чем я держала в руках за последние недели.

— Распоряжение на имя господина Орсана отменено, — добавил служащий. — Нового представителя укажете?

— Нет.

Он поднял глаза.

— Тогда только ваша подпись.

— Только моя.

Я расписалась.

Аделина Ровен.

Не Орсан.

Даже в первой жизни я могла сохранить свою фамилию, но уступила и это, потому что Валент сказал: так семье будет проще. Теперь мои буквы возвращались ко мне на обычном расходном бланке.

Я получила деньги и не заплакала.

Только пересчитала.

Первым делом распорядилась отправить Илве причитавшееся жалованье и возместить дорогу. Отдельно написала, что не считаю ее обязанной немедленно возвращаться на службу. Если захочет остаться у племянницы, мы спокойно закончим расчеты.

Потом вернула Рейнару дорожные расходы и свою долю стоимости коня.

Он взял деньги.

От этого у меня окончательно исчезла последняя тревога, будто вся моя самостоятельность существует только до тех пор, пока она ему удобна.

Оставшуюся часть я разделила на текущие расходы, работу и запас.

Купила хорошую бумагу.

Новый небольшой инструмент для тонкой кожи.

И платье для слушания — темно-синее, простое, с воротом, который не приходилось поправлять каждые пять минут.

Портниха спросила, не хочу ли я сделать его наряднее.

Я подумала о молочных пуговицах на свадебном платье.

— Нет. Мне нужно, чтобы в нем было удобно говорить.

Женщина посмотрела на меня, потом кивнула.

— Тогда уберем жесткую прокладку у шеи.

Вечером Рейнар увидел покупки.

— Бумага, инструмент, платье, — перечислил он. — Разумный порядок.

— Платье было бы первым, если бы бумажная лавка находилась дальше.

— Не стану разрушать красивую историю.

Я рассмеялась.

Он подошел, коснулся моей щеки и поцеловал.

Это было краткое, привычно возникающее между делами движение. Я еще не привыкла к тому, что близость может не требовать отдельного торжественного часа.

За ужином мы поссорились из-за расписания.

Рейнар сообщил, что утром поедет на встречу с бывшим сослуживцем, который мог подтвердить обстоятельства закрытия перевала. Я напомнила, что мы собирались вместе разобрать новый перечень вопросов комиссии.

Он сказал, что встречу трудно перенести.

Я ответила, что мое время тоже существует.

Мы оба замолчали.

Несколько недель назад я бы улыбнулась и переделала планы, а ночью злилась бы на себя за то, что мне вообще понадобилось внимание. Теперь положила ложку.

— Я могу перенести работу на вторую половину дня. Но хочу, чтобы ты спросил, а не сообщил, когда уже договорился.

Рейнар посмотрел на меня, затем медленно кивнул.

— Ты права. Я привык считать встречу, связанную с делом, важнее всего остального.

— Наш разбор тоже связан с делом.

— Да. Именно.

Он попросил меня изменить время.

Я согласилась.

Ужин продолжился.

Мир не разрушился от того, что я сказала неудобную вещь.

Днем двадцать первого июня нас снова вызвали к Весте.

На столе у нее лежало несколько новых книг — тяжелых, с одинаковыми корешками. Я узнала расчетные ведомости торговой палаты по форме полей.

— Поступили независимые записи по партиям кристаллов, — сказала она. — Часть сведений Габриэля подтверждается. В одной книге указан высший сорт, в складских записях происхождения — более дешевый, не рассчитанный на такую нагрузку. Номера партий совпадают.

Рейнар наклонился вперед.

— По перевалу?

— В том числе. Ваши рапорты включены в проверку. Но сейчас не станем смешивать восстановление служебного положения и дело об убийстве. Одно поможет другому, однако решения будут отдельными.

Он кивнул.

Я была рада, что она сказала это заранее.

Потом Веста показала нам подтверждение выплаты Каспару.

Восемь золотых.

Тридцатое марта.

Развоз пробных кристаллов.

— Расход попал в сводную книгу торгового дома, копия которой представлена в расчетную палату за тот период, — объяснила она. — Получение денег подтверждается. Реального груза и заказа под эту поездку пока не обнаружено.

Каспар, сидевший рядом с Эдой, опустил глаза.

— Я не возил ничего.

— Это мы слышали. Теперь проверяем.

Веста закрыла книгу.

— У нас достаточно оснований для публичного слушания по пересмотру материалов и связанным злоупотреблениям. Оно состоится тридцатого июня. До этого продолжим опросы и проверку исходных записей.

Я посмотрела на Рейнара.

Девять дней.

Всего девять дней.

После шести лет, которые могла помнить только я, этот срок казался неправдоподобно коротким.

Веста не дала нам увлечься.

— Господин Орсан уведомлен. Ему предоставлена возможность представить объяснения. Давление на участников я считаю вероятным, поэтому правила проживания и передвижения меняются.

Она развернула список.

Свидетелей размещали в охраняемых помещениях. Каспар сохранял право обратиться за независимым советом о собственной ответственности. Эда могла оставаться рядом, но давала объяснения отдельно от мужа. Наши документы находились в канцелярии, и выносить подлинники для каких-либо «дополнительных частных проверок» запрещалось.

Потом Веста посмотрела на каждого по очереди.

— До слушания ни одного свидетеля не переводят в другое место без моего личного подтверждения. Даже если предъявят бумагу с похожей печатью. Даже если назовут это срочным распоряжением другого ведомства. Дежурный должен связаться со мной через канцелярию. Вам также разрешено требовать эту проверку.

Торен коротко кивнул.

Я запомнила формулировку.

Не просто подпись.

Личное подтверждение.

— Уже были попытки? — спросил Рейнар.

— Пока у меня есть основания не ждать первой.

На этом встреча должна была закончиться.

Но Веста задержала меня и Рейнара.

Каспар с Эдой вышли. Торен остался в коридоре.

Веста достала тонкий пакет.

— Ответ господина Орсана, — сказала она.

Мое тело отреагировало раньше мысли.

Пальцы похолодели, плечи напряглись. Я уставилась на край сургуча.

Рейнар сидел рядом.

Не прикоснулся ко мне под столом: Веста должна была видеть, что я отвечаю сама.

— Он утверждает, что вы находились в близких отношениях до смерти Габриэля Ровена, — продолжила она. — Что исчезновение госпожи Ровен организовано вами обоими, а найденные бумаги подготовлены для получения контроля над наследством и устранения торгового соперника.

Я подняла голову.

— Это ложь.

— Я прошу уточнить: о времени отношений или об их наличии сейчас?

Щеки вспыхнули.

Рейнар ответил первым, спокойно:

— До четырнадцатого мая я не вел с госпожой Ровен личных переговоров, кроме переписки о встрече, начатой после смерти ее отца. Теперь между нами есть отношения. Они возникли значительно позже.

Веста посмотрела на меня.

— Подтверждаю, — сказала я.

Она записала.

— Современные отношения сами по себе не подтверждают его версию. Однако отрицать их, если вопрос поставят прямо, было бы ошибкой. Он также прилагает ваше прежнее заявление о почерке и сообщение с адресом Старого перевоза.

Я перестала дышать.

Веста положила передо мной лист.

Знакомый наклон букв.

Спешно проведенная черта.

Крошечное пятно у сгиба.

«Старый перевоз. Половина двенадцатого. Я обещала сохранить встречу в тайне, но ты прав: так будет лучше».

Никакой переклейки.

Никакой подмены.

Это написала я.