Глава 6. Двадцать одна ночь

Двадцать одну ночь я провела в ледяном подвале охотничьей хижины.

Двадцать одну ночь я сидела на голом каменном полу, окружённая древними защитными кругами, которые чертила по памяти. Геометрические узоры — сложные, изнурительные, требующие абсолютной точности. Я выучила их в прошлой жизни, когда стала Великим Мастером. Тогда они казались мне просто формулами. Сейчас я понимала: каждая линия — это обещание. Каждый угол — это клятва.

Каждую ночь, ровно в полночь, я брала серебряный клинок.

Лезвие касалось ладони — быстрый, точный разрез. Неглубокий — не для крови, а для жертвы . Три капли. Ни больше ни меньше. Они срывались с пальцев и падали на чёрную шершавую поверхность яйца, впитываясь мгновенно, будто камень был не камнем, а сухой губкой.

— Пей, — шептала я тёмному камню. — Я даю тебе свою жизненную силу. Я даю тебе своё будущее.

Пауза.

— Проснись.

Тишина. Холод. И снова ожидание до следующей полночи.

С каждым разом яйцо становилось чуть теплее. С каждым разом вибрация под пальцами становилась чуть сильнее. С каждым разом сердцебиение внутри отвечало чуть громче.

Тумм. Тумм.

Вторую неделю у меня начали неметь кончики пальцев. Не от холода — от потери жизненной энергии. Я чувствовала, как что-то невидимое тянется из моей крови, забирая кусочек меня каждой каплей. Но я не останавливалась.

Третью неделю я перестала чувствовать голод. Сон стал роскошью, которую я не могла себе позволить — каждую минуту темноты я посвящала кругам, медитации, концентрации.

Двадцатая ночь. Яйцо задрожало. Впервые за тысячелетия.

* * *

Двадцать первая ночь стала иной с самого начала.

Я спустилась в подвал, и воздух ударил в лёгкие, как нож. Температура упала так резко, что я услышала, как трескаются камни в стенах. Моё дыхание вырывалось наружу густыми белыми клубами — словно я выдыхала не воздух, а сам холод.

Я зажгла единственную свечу.

Она не горела. Она отчаянно цеплялась за жизнь — маленький язычок пламени, который дрожал, метался, словно пытаясь сбежать от чего-то, что приближалось из темноты.

Я села в центр круга. Положила перед собой яйцо. Взяла кинжал.

— Пей, — прошептала я, и лезвие полоснуло по ладони.

Три капли упали на чёрную поверхность.

Тумм.

Очень громко.

Я замерла.

Тумм.

Свеча погасла.

Не задуло сквозняком. Не закончился воск. Она просто перестала существовать — словно тьма вокруг стала настолько плотной, что свет больше не имел права здесь находиться.

Я сидела в полной, абсолютной, беспросветной черноте.

И тогда я услышала звук.

Это был не треск. Не щелчок. Не привычный «крак» лопающейся скорлупы.

Это был звук разбивающегося стекла в вакууме — высокий, чистый, неестественный. Будто что-то невидимое разорвало само понятие тишины.

А затем подвал взорвался серебряным светом.

Он был ослепительным — ярче солнца, но холоднее самой глубокой зимы. Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, и сквозь веки увидела, как чёрная скорлупа не разлетается осколками, а растворяется . Она превращалась в тени — живые, текучие, послушные — и втягивалась внутрь, в центр сияния.

Когда свет начал угасать, я опустила руку.

В центре комнаты парило существо.

Не больше домашней кошки. Но в этой маленькой фигуре чувствовалась сила, от которой у меня перехватило дыхание. Оно было похоже на кошку — плавные, текучие линии мышц под чешуёй. Но чешуя... Я вглядывалась и не могла понять, какого она цвета. Слишком чёрная. Настолько чёрная, что, казалось, поглощает свет вокруг себя, создавая вокруг маленького тела ореол тьмы.

Вдоль спины, от основания черепа до кончика хвоста, тянулись крошечные звёздные скопления. Они мерцали — холодным серебром и глубоким синим, как настоящее ночное небо. Такие же огоньки горели на кончиках небольших перепончатых крыльев, сложенных вдоль боков.

Существо открыло глаза.

Я ожидала увидеть обычные зрачки. Кошачьи. Змеиные. Может быть, ярко-голубые или золотые.

Но его глаза были похожи на затмения . Два круга абсолютной тьмы, окружённые тонкими ободками серебряного света. Они смотрели на меня — не враждебно, не настороженно. Изучающе. С любопытством. С тем древним терпением, которое помнит времена, когда люди ещё не научились говорить.

Я знала, что это.

Полуночный сераф.

Хищник Бездны. Высший класс. Апекс-хищник, который, по официальным данным, вымер три тысячи лет назад.

Они не вымерли, — подумала я. — Они просто ждали того, кто сможет их разбудить.

Существо медленно опустилось на мою протянутую ладонь. Его когти — крошечные, похожие на осколки обсидиана — коснулись моей кожи, не причиняя боли. И в тот же миг я почувствовала это.

Глубокую, низкую вибрацию. Не звук — скорее, ощущение . Будто кто-то невидимый провёл смычком по струнам моей души.

Сераф замурлыкал.

Это мурлыканье не было похоже на кошачье. Оно резонировало в грудной клетке, в позвоночнике, в самых основаниях сознания. Прямая связь. Трос между двумя душами — моей и этой маленькой звёздной тьмы.

— Я назову тебя Нюкс, — прошептала я, поглаживая его звёздный хребет. — В честь богини ночи, которая родила само время.

Нюкс прищурился. Мне показалось, или он действительно улыбнулся?

Мурлыканье стало глубже.

Я сидела в холодном подвале, в хижине посреди леса, за много миль от цивилизации, с кровоточащей ладонью и существом из ночных кошмаров на руке.

И улыбалась.

Потому что я заполучила спутника божественного уровня.

А ведь я даже не начала играть по-настоящему.