Глава 22

 POV Го Шуан

Кровь была неестественно темной, почти черной, и пахла гниющими сладкими травами.

Тяжелое тело Чжао Хэнъюя рухнуло в мои объятия, едва не утянув меня за собой на пол. Я чудом удержала равновесие, оседая на колени и бережно опуская его голову себе на бедра. Мое белоснежное ханьфу для сна мгновенно пропиталось багровой влагой, расцветая жуткими, рваными пионами.

— Хэнъюй! — мой крик разорвал тишину Павильона Запертой Весны, отразившись от деревянных решеток на окнах. Я трясущимися руками схватила его за плечи, пытаясь привести в чувства. — Открой глаза! Умоляю тебя, посмотри на меня!

Его лицо было мертвенно-бледным, губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Глаза были плотно закрыты, а дыхание вырывалось из груди короткими, свистящими толчками. На левом боку, прямо под ребрами, черный шелк его одежд был разорван, и оттуда толчками вытекала кровь.

— Помогите! Кто-нибудь! — я закричала так громко, что сорвала голос.

Двери открыли с такой силой, что она ударились о стены. В комнату бесшумной, но стремительной тенью влетел мужчина в серых одеждах стражника. Я узнала его — это был воин с одним глазом, чью жестокую ауру я чувствовала даже сквозь стены. Цзян Чэнь.

Он мгновенно оценил ситуацию, рухнув на колени рядом со мной. В его единственном глазу мелькнула паника, которую он тут же подавил.

— Яд черной сколопендры, — глухо процедил воин, безошибочно определяя причину синевы на губах принца. — Его Высочество заблокировал меридианы, чтобы яд не добрался до сердца, но он теряет слишком много крови.

— Сделай что-нибудь! Зови лекаря! — я вцепилась в рукав Цзян Чэня, не замечая, что мои руки по локоть перепачканы кровью моего мужа.

— Никаких императорских лекарей, Ванфэй, — отрезал воин, быстро доставая из-за пазухи небольшой флакон. — Если во дворце узнают, что Седьмой принц ранен отравленным клинком, сюда сбегутся стервятники. Я приведу нашего человека. А пока... помогите мне.

Следующие несколько часов слились в бесконечный, лихорадочный кошмар.

Вместе с Цзян Чэнем и бледной Мо Цю мы перенесли Хэнъюя на кровать. Алый шелк простыней стал идеальным прикрытием для пролитой крови. Пожилой лекарь из теневой гвардии, появившийся словно из ниоткуда, действовал быстро и безмолвно. Он разрезал одежды принца, обнажая бледную, идеальную кожу, изуродованную зияющей раной.

Я не вышла из комнаты. Хотя Мо Цю умоляла меня пойти переодеться и смыть кровь, я наотрез отказалась покидать изголовье кровати.

Я сидела на полу, сжимая ледяную руку Хэнъюя обеими ладонями, и не сводила глаз с его лица. Лекарь прижигал рану, вливал в приоткрытые губы принца горькие противоядия, вводил длинные серебряные иглы в акупунктурные точки, чтобы заставить ци циркулировать в обход отравленных каналов.

Каждый раз, когда тело Хэнъюя судорожно дергалось от боли, мое сердце пропускало удар.

Почему мне было так страшно? Он был моим тюремщиком. Он запер меня здесь и шантажировал меня жизнями моей семьи, он убивал людей, не моргнув глазом. Если бы он умер сегодня ночью, моя золотая клетка рассыпалась бы прахом. Я стала бы свободной.

Но глядя на его осунувшееся лицо, я понимала, что свобода, купленная его смертью, убьет и меня саму. Моя душа уже была безнадежно отравлена им. Я приросла к своему монстру. Его безумная, искаженная любовь стала единственной константой в моем рушащемся мире.

Ближе к часу Тигра лекарь вытер лоб рукавом и тяжело вздохнул.

— Я вывел основную часть яда и зашил рану, Ванфэй. Но сколопендра коварна. У Его Высочества начнется сильный жар. Ближайшие сутки решат всё. Если ци в его меридианах не восстановится...

Он не договорил, но я всё поняла.

— Он не умрет, — произнесла уверенным голосом. Я подняла на лекаря глаза, полные непреклонной решимости. — Я не позволю ему. Оставьте нас. Принесите чистую воду и полотенца. И никого не пускайте.

Когда за лекарем и слугами закрылись двери, я осталась с ним наедине.

В комнате пахло железом, жжеными травами и потом. Я пододвинула пуф ближе к кровати и принялась за работу. Я смачивала чистую ткань в прохладной воде и осторожно стирала испарину с его лба, шеи и обнаженной груди.Кожа мужчины горела.

— Ты обещал мне, что твои руки будут в крови мира, но для меня они будут чистыми, — шептала я в тишину, глядя на его перебинтованный бок. — Ты нарушил обещание, Хэнъюй. Твоя кровь на мне. Ты залил ею весь мой мир.

Он не отвечал. Лишь хмурился в бреду, слабо сжимая пальцы на простыне.

Я сменила воду. Смыла засохшую кровь со своих рук и переоделась в чистое, бледно-лиловое нижнее платье, оставив волосы распущенными. Я отказалась от еды, лишь изредка делая глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло.

Весь следующий день и всю ночь я не смыкала глаз. Я вливала ему в рот травяные отвары по капле, боясь, что он захлебнется. Я меняла повязки, содрогаясь от вида почерневших краев раны и разговаривала с ним, рассказывала древние легенды, читала наизусть стихи — всё, что угодно, лишь бы звук моего голоса служил ему маяком во тьме.

На вторые сутки, когда рассвет только начал окрашивать небо в серые тона, его дыхание внезапно выровнялось.

Жар спал, кожа стала прохладной.

Я сидела рядом, положив голову на край его подушки. Мои силы были на исходе, глаза слипались.

Внезапно я почувствовала легкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам.

Сон мгновенно слетел с меня. Я резко подняла голову.

Чжао Хэнъюй смотрел на меня. Его черные глаза были мутными от слабости и остатков яда, но в них светилось ясное, абсолютно осмысленное узнавание.

— Шуан-эр, — произнес он тихим и хриплым голосом.

— Хэнъюй... — слезы, которые я сдерживала, хлынули из глаз неудержимым потоком. Я подалась вперед, не решаясь обнять его, чтобы не потревожить рану, и просто накрыла его щеку своей ладонью. — Ты очнулся. Слава Богам, ты очнулся.

Он с трудом повернул голову, прижимаясь губами к моему запястью. Его пальцы, всё еще слабые, переплелись с моими.

— Ты плачешь, — прошептал он, и на его бледных губах появилась слабая, болезненная улыбка. — Из-за меня. Ты не ушла.

— Куда бы я ушла? — всхлипнула я, свободной рукой утирая слезы, которые капали прямо на его грудь. — Ты запер двери, забыл? Ты привязал меня к себе. Если бы ты умер... я бы осталась одна в этой проклятой клетке.

— Я бы... никогда... не оставил тебя, — он сделал судорожный вдох, закрыв глаза от вспышки боли в боку, но не выпустил мою руку. — Они думали... что могут убить меня. Но они не знали... что моя душа не в моем теле. Она в тебе. Пока ты дышишь... я бессмертен.

Эти слова, полные безумной, извращенной романтики тирана, пробили последнюю брешь в моей броне.

— Ты дурак, — прошептала я, наклоняясь так низко, что мои распущенные волосы упали на его плечи, скрывая нас обоих от всего мира. — Ты жестокий, одержимый дурак. Зачем ты пошел туда один? Почему не взял стражу? Ты хотел напугать меня? Хотел, чтобы я сошла с ума от ужаса, увидев твою кровь?

Он открыл глаза. В них больше не было слабости. В его глазах разгорался самый темный, всепоглощающий огонь, который пугал и притягивал меня одновременно.

— Я хотел, чтобы ты увидела, что я истекаю кровью. Но всё равно ползу к тебе, — честно ответил он, и эта правда ударила меня под дых. — Я хотел стереть из твоей памяти генерала Ли. Твоего отца. Внешний мир. Я хотел заполнить все твои мысли только собой. Получилось?

Я смотрела в глаза чудовища, которое намеренно подставилось под отравленный клинок, чтобы манипулировать моим сердцем. И самое страшное заключалось в том, что его план сработал безупречно.

— Получилось, — выдохнула я, сдаваясь окончательно.

Я склонилась ниже и сама, по доброй воле, прижалась губами к его сухим, потрескавшимся губам.

Это было легкое, целомудренное касание, но для Хэнъюя оно стало ударом молнии. Мужчина вздрогнул всем телом. Здоровой рукой он впился в мой затылок, не давая отстраниться, и ответил на поцелуй с такой жадностью, словно я была источником чистой воды в пустыне Диюя.

Его губы сминали мои, настойчиво, властно, со вкусом горьких трав и крови. Это было грубо, отчаянно и невыносимо сладко. Я ответила ему, приоткрыв губы, позволяя ему углубить поцелуй, позволяя ему забрать мое дыхание. Мои руки скользнули по его напряженным плечам, зарываясь в темные волосы.

Когда мы прервали поцелуй, чтобы сделать вдох, грудь Хэнъюя тяжело вздымалась. В его взгляде больше не было ни капли слабости. Лишь голод. Древний, хищный голод мужчины, который ждал свою Императрицу несколько жизней.

— Шуан-эр, — он произнес мое имя как молитву. Его здоровая рука скользнула по моей спине, сминая тонкий шелк лилового ханьфу, притягивая меня так близко, что я оказалась почти полностью лежащей на нем, избегая лишь его перебинтованного бока.

— Тебе нельзя... у тебя рана, — попыталась возразить я, чувствуя, как краска заливает мое лицо, а внизу живота стягивается тугой, горячий узел.

— Моя рана заживет быстрее, если ты будешь рядом, — его голос стал хриплым. — Я не могу больше ждать. Я слишком долго ждал. В той жизни... в этой. Я сгорю заживо, если не коснусь тебя сейчас.

Он не просил, а констатировал факт. И я понимала, что тоже больше не хочу ждать. Стена между нами рухнула, оставив лишь обнаженные нервы и бьющиеся в унисон сердца.

Его пальцы, длинные и искусные, скользнули к узлу моего шелкового пояса. Одно легкое движение — и ткань поддалась. Пояс упал на пол с едва слышным шорохом.

Хэнъюй сглотнул, не сводя с меня потемневших, расширенных глаз. Он медленно, словно разворачивая бесценный, хрупкий свиток, потянул за края моего лилового ханьфу, позволяя ему соскользнуть с моих плеч.

Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи, покрытой лишь тонким, полупрозрачным нижним бельем. Я инстинктивно скрестила руки на груди, дрожа от смущения, но он нежно перехватил мои запястья и развел их в стороны, прижимая к подушке.

— Не прячься от меня, — прошептал он, и в его голосе звучало чистое, религиозное благоговение. — Ты прекрасна. Идеальна. Боги создали тебя только для того, чтобы я мог пасть к твоим ногам.

Его взгляд обжигал. Он смотрел на мои открытые ключицы, на изгиб шеи, на тяжело вздымающуюся грудь с такой жаждой, что мне казалось, я плавлюсь под этим взором.

Несмотря на рану, в его движениях не было неуклюжести. Он приподнялся на здоровом локте, возвышаясь надо мной. Его темные волосы упали мне на лицо, создавая закрытый от всего мира купол.

Мужчина наклонился и прижался губами к яремной впадинке на моей шее. От этого прикосновения меня выгнуло дугой. Я тихо, прерывисто выдохнула его имя.

Хэнъюй издал глухой рык. Его губы скользнули ниже, оставляя влажные, горячие следы на моей коже. Он целовал меня не как тиран, берущий свое по праву сильного. Он целовал меня как раб, которому позволили коснуться края одежд божества. В каждом его прикосновении, в каждом стоне сквозила отчаянная, болезненная нежность.

— Моя... — шептал он, освобождая меня от остатков шелка. — Только моя. Никто другой не посмеет даже взглянуть на тебя.

Когда последняя преграда между нами исчезла, я почувствовала жар его обнаженного тела. Контраст между его горячей, жесткой кожей и моей прохладной, нежной плотью был ошеломляющим.

Я зажмурилась, когда его руки начали исследовать мое тело. Его пальцы, привыкшие ломать сталь, сейчас были легки, как крылья бабочки. Он гладил мои бедра, талию, живот, изучая каждый изгиб, словно слепой, пытающийся запомнить черты любимого лица.

— Открой глаза, Шуан-эр, — попросил он.

Я подчинилась. Его лицо было пугающе прекрасным. Искаженное желанием и остатками боли, оно было полностью открыто мне.

Мужчина медленно, давая мне время привыкнуть к его присутствию, навис надо мной. Я обхватила его плечи, стараясь не задеть бинты на его боку. Мои ногти впились в его спину.

— Посмотри на меня, — его голос сорвался, когда мы стали единым целым.

Острая вспышка боли заставила меня вскрикнуть, я инстинктивно попыталась отстраниться, но он замер, не двигаясь, лишь тяжело, судорожно дыша. Его лоб прижался к моему.

— Прости, — прошептал он, целуя слезы в уголках моих глаз. — Прости меня, моя снежная слива. Дыши. Я не причиню тебе вреда. Я буду ждать.

Он действительно ждал. Тиран, не знающий слова "нет", замер в абсолютной покорности, сжимая челюсти до скрипа, подавляя свои инстинкты ради моего комфорта.

Когда боль утихла, сменившись странным, тягучим жаром, я сама подалась навстречу ему.

Мое движение стало для него сигналом. Осторожность сменилась отчаянной, первобытной страстью. Он двигался медленно, но с такой глубиной и интенсивностью, что реальность вокруг нас перестала существовать.

Остались только мы. Запах сандала, пота и крови. Шепот, смешанный со стонами.

Его руки сжимали мои бедра, его губы жадно ловили мое дыхание. Он шептал мне клятвы, бессвязные, безумные клятвы в вечной верности, обещания сжечь мир и воздвигнуть его заново ради одной моей улыбки.

Я тонула в нем. В его силе, в его слабости, в его всепоглощающей одержимости. Граница между нами стерлась. Я больше не понимала, где заканчивается мой страх и начинается моя любовь к нему. Это было болезненно, дико и невероятно прекрасно.

В момент наивысшего напряжения, когда мир взорвался мириадами золотых искр, Хэнъюй выкрикнул мое имя, содрогаясь всем телом. Он рухнул рядом со мной, тяжело дыша, и тут же, не теряя ни секунды, привлек меня к себе, пряча мое лицо у себя на груди.

Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь нашим сбитым дыханием.

Моя рука лежала на его перебинтованном боку, а его подбородок на моей макушке.

— Отныне, — тихо, но абсолютно непреклонно произнес Хэнъюй в темноту комнаты, — ты моя Императрица во плоти и крови. И если Небеса попытаются забрать тебя у меня во второй раз... я уничтожу их.

Я закрыла глаза, прижимаясь к его горячему телу. Я больше не боялась его слов. Я знала, что он сделает именно так. Золотая клетка исчезла и на её месте выросла крепость, в которой мы оба были заперты добровольно, связанные цепями из шелка, крови и нерушимой, безумной любви.