Глава 32

 POV Го Шуан

Траур по усопшему Императору был коротким и лишенным искренних слез. Запретный город, словно огромный, дряхлый зверь, сбросил старую шкуру, чтобы подчиниться новому, куда более свирепому и молодому вожаку.

Переход власти свершился с пугающей гладкостью. Мой отец, Великий Чэнсян Го, превзошел самого себя, убедив Совет Шести Ведомств в непреложности последней воли Сына Неба. Никто не осмелился задавать вопросы. Тени Цзян Чэня, теперь открыто облаченные в золотые доспехи Императорской гвардии, стояли за спиной каждого министра, служа молчаливым напоминанием о том, что эпоха интриг закончилась и наступила эпоха абсолютного повиновения.

В день, когда благоприятные знамения сошлись, Чжао Хэнъюй официально взошел на Трон Дракона. А я, Го Шуан, дочь чиновника, ставшая пленницей в золотой клетке, поднялась по мраморным ступеням Зала Высшей Гармонии, чтобы принять печать Императрицы.

Церемония была грандиозной, но всё это время я чувствовала лишь тяжесть его взгляда, прожигающего тяжелую завесу из жемчужных нитей на моей короне с фениксами. Для мужчины не существовало тысяч склоненных спин и ревущих труб, для него существовала только я, стоящая рядом с ним на вершине этого мира.

Но истинное испытание ждало нас не в тронном зале, а вечером, когда процессия из сотен евнухов и дворцовых служанок проводила нас к дверям Внутреннего Двора.

Мы переезжали в главные покои.

Павильон Запертой Весны, ставший нашим коконом, остался позади. Перед нами возвышался Дворец Земного Спокойствия — традиционная резиденция Императриц, тот самый дворец, который в иллюзорной, прошлой жизни стал моей ледяной гробницей и местом, где раскололся рассудок Хэнъюя.

Когда наши паланкины опустились у резных ворот, я заметила, как фигура Хэнъюя напряглась. Он вышел первым, облаченный в тяжелые черные шелка с золотой вышивкой девятипалых драконов, и подал мне руку.

Его пальцы, обычно обжигающе горячие, сейчас были холоднее нефрита.

Я оперлась на его ладонь, выходя из паланкина. Мое парадное платье, расшитое пятью фениксами, шуршало по каменным плитам. Мы стояли перед высокими дверями из красного дерева, и я физически ощущала, как темная, удушливая волна паники поднимается со дна его души.

Для всего мира он был непобедимым Владыкой, но стоя перед этими дверьми, он снова становился тем обезумевшим от горя мужем, который кричал, захлебываясь слезами, у моего смертного одра.

— Ваше Величество, — робко подал голос старший евнух, низко кланяясь. — Покои готовы. Мы заменили всё...

— Пошли вон, — голос Хэнъюя был едва слышен, но в нем прозвучала такая хтоническая угроза, что евнухи и служанки бросились врассыпную, не смея даже поднять головы.

Двор опустел и мы остались одни перед закрытыми дверями.

Хэнъюй стоял неподвижно, его грудь тяжело вздымалась. Я знала, что он видит сейчас. Он видел не золотую черепицу и не красные колонны. Он видел снег и кровь на белом шелке, и слышал мой предсмертный хрип.

Я не стала ждать, пока призраки прошлого утащат его во тьму.

Я переплела свои пальцы с его ледяной ладонью, сжимая её крепко и уверенно. Я сделала шаг вперед, поравнявшись с ним, а другой рукой толкнула тяжелую створку двери.

Дворцовые покои предстали перед нами, залитые светом сотен высоких восковых свечей. Здесь не было ни единого темного угла. Мо Цю и люди Цзян Чэня потрудились на славу. Никакого белого цвета, никаких холодных оттенков. Всё убранство утопало в теплом, живом красном и золотом шелке. В огромных бронзовых курильницах тлел не горький ладан, а сладкий, дурманящий сандал и цветы дикой сливы — мой запах.

— Посмотри, Хэнъюй, — я потянула его за собой, заставляя переступить порог. — Здесь тепло, здесь нет зимы.

Мужчина шагнул внутрь, его взгляд затравленно метался по комнате, выискивая знакомые, проклятые очертания. Он смотрел на огромное ложе в центре покоев, задрапированное многослойными алыми тканями.

— В тот день... — его голос сорвался, превратившись в сиплый шепот, он крепко сжал мою руку. — В тот день лекари стояли у той колонны. А ты... ты лежала там. И твои губы были черными от яда.

— Хэнъюй, — я повернулась к нему, положив вторую ладонь ему на грудь, прямо над бешено бьющимся сердцем. — Я стою здесь. Мои губы красные от киновари, а не от яда и моя кровь горячая.

Я подняла лицо, глядя ему в глаза. В этот момент я поняла, что моя власть над ним абсолютна. И я собиралась использовать эту власть, чтобы выжечь его травму дотла.