Глава 37

Полина… или родители (не)родители…

— Что вы наделали? — кричу, со всех ног бросаясь к маме, без сознания лежащей на полу. — Мама! Мамочка, очнись, пожалуйста. Ну же… — тормошу за плечи, не сразу понимая, что меня пытаются оттащить.

— Полина, с ней все будет хорошо, — взволнованно шепчет на ухо Артем.

Стою, стиснутая крепкими объятиями своего парня, и мокрыми глазами смотрю на разворачивающуюся перед собой картину. Одно слово — некрасивая!

Папа аккуратно берет безвольное тело мамы на руки, в два шага перетаскивает драгоценную ношу на диван. Каплей дегтя становится дядя Женя, что услужливо подает стакан воды. И все бы ничего, но его безучастное выражения лица играет со мной злую шутку. Меня начинает трясти, словно центрифугу. В голове настоящий хаос, требующий порядка. И с каждой секундой, с каждой минутой становится только хуже.

— Степан Васильевич, простите, а где я могу найти аптечку?

— Над холодильном посмотри.

Выпуская меня из объятий, Артем скрывается на кухне и, судя по доносящимся звукам, открывает аптечку. Я всхлипываю, тыльной стороной руки вытираю непрекращающиеся слезы, не забывая прихватить и сопли. Наверное, сейчас я похожа на самое настоящее чудо-юдо из фэнтезийных сказок, но мне плевать.

Вращая головой, пытаюсь считать эмоции собравшихся.

Папа встревожен. Мама все еще без сознания. И мне внезапно становится интересно, что его больше волнует: то, что мама еще не очнулась от обморока, или то, что они услышали, и он просто не знает, как посмотреть мне в глаза и объяснить сложившуюся ситуацию.

Кошу взгляд правее, натыкаюсь на дядю Женю, стоящего у окна все с тем же безучастным видом. Я тоже многого понять не могу. Например, ему плевать на происходящее, или он за годы ведения бизнеса научился не разлучаться с маской безразличия? Надеюсь, что второе.

Не знаю, что пытаюсь в нем рассмотреть, но взгляда не отрываю. Высокий, широкоплечий, да и костюмчик видно на заказ. Стоит полубоком и смотрит в окно, а там баннер с фотографией его жены. Интересно, а о чем он думает сейчас? Вот бы залезть в его голову и узнать. Может быть, моя голова тогда бы меньше болела.

Руки в карманах идеально отглаженных брюк сжаты в кулаки. На лице появляются эмоции. Плотно сжатые губы и нахмуренные брови явно кричат, что их хозяин недоволен. Еще бы, я сама не ожидала, что родители вернутся так рано.

— Давно ты знаешь? — еле слышно произносит отец.

Вздрагиваю, перевожу на него вопрошающий взгляд. Кажется, только что я пропустила заданный мне вопрос.

— Ты давно обо всем знаешь? — снова звучит вопрос отца.

— Гере помочь хотела, но врач сказал, что я не подхожу, — жмурюсь, прислушиваясь к воцарившейся в комнате тишине.

Я сказала правду, потому что считаю, что в данной ситуации так будет лучше. Для всех лучше. Как бы горько она ни звучала и сколько бы боли ни принесла, так действительно для всех нас лучше. Ведь тогда я действительно хотела помочь Герману, считала это своей сестринской обязанностью. Но не вышло…

— Почему не сказала сразу?

И снова вопрос, на который я не знаю ответа.

— Не знаю, — пожимаю плечами и облокачиваюсь на дверцу шкафа. — Наверное, не хотела вас расстраивать.

— Не расстроила бы. — Отец отворачивается, смотрит на пришедшую в себя маму. — Врач нам все рассказал.

— Предатель, — шепчу себе под нос.

Я ведь просила его, практически со слезами на глазах умоляла сохранить это в тайне, когда узнала, что по всем документам я родная дочь. Не хотела, чтобы родители расстроились, узнав такую правду обо мне. Они до сих пор остаются в неведении и не знают, что в прошлый раз я перерыла все документы в доме, чтобы найти хоть одну зацепку. Но все было тщетно…

— Согласна. Мы должны были сами тебе сказать, но я испугалась.

Мама тихо всхлипывает, папа обнимает ее за плечи и шепчет в макушку успокаивающие слова. В комнате снова воцаряется тишина. А я так и продолжаю сидеть около шкафа, не шевелясь. Чего жду? Не знаю. Наверное, розового единорога за окном, что вот-вот прилетит и скажет, что это розыгрыш, а я, как наивная дурочка, повелась.

Только вот единорог не спешит прилетать и сообщать хорошие вести.

В комнате все как прежде. Папа и мама сидят на диване, дядя Женя продолжает стоять у окна. И тут Артем возвращается с бокалом воды. Судя по запаху, в нем что-то другое.

Недолго думая, принимаю из его рук бокал и залпом выпиваю. Жмурюсь, неприятное послевкусие. Зыркаю в него уничтожающим взглядом, мысленно пытаюсь обматерить за такую подставу. Артем усмехается и падает на пол рядом со мной.

— Разговор будет длинный. Верно?

Киваю и неосознанно двигаюсь ближе к нему.

— Чего ты испугалась?

Мама переводит на меня взгляд, полный боли и тоски. Она никогда так не смотрела. Ни на кого.

— В тот день родилось двое детей, — ее голос звучит еле слышно, приходится прислушиваться. — Две девочки, совсем еще крохи. Одна из них умерла при рождении, — горько всхлипнув, мама прикрывает глаза и продолжает: — Как ты теперь понимаешь, умерла наша со Степой дочь. А ты… ты Викина девочка. Как сейчас помню ее слезы и адские крики боли, — мама всхлипывает, а я, кажется, только сейчас начинаю понимать, что двадцать лет назад при рождении умер их родной ребенок. — Вика очень долго не могла прийти в себя, просила тебя показать, кричала всем, что слышала твой плачь. Никто ей не верил, особенно ее мама. Странная она женщина, конечно, была. Даже слезинки не проронила, когда узнала, что внучка мертва.

— Не проронила, потому что знала, что внучка жива, — произношу первую мысль, что приходит в голову.

— Возможно, я не знаю подробностей. Я только видела, но не придавала особого значения.

— Ее мать до сих пор меня не приняла, — доносится от окна глухой голос.

Все, как по щелчку, переводят взгляды на дядю Женю. Грустно усмехнувшись, он распахивает полы дорогого пиджака и присаживается в кресло. Смотрит только на меня одну. Гипнотизирует, не позволяя отвести взгляд.

— Я вырос в слишком простой семье. Мама — учитель начальных классов, папа — механик. Я думал пойти по его стопам, но в выпускном классе к нам пришла новая ученица. Твоя мама. Я влюбился в нее сразу, как только увидел. Голову от нее потерял, — он усмехается, а я ловлю каждое его слово. — Тогда решил, что механик ей не ровня, и начал строить далеко идущие планы на наше совместное будущее. Мы вместе выбрали университет, решили, что уедем сразу, как получим аттестаты. В день, когда должна была наступить наша новая жизнь, началась черная полоса длиной в десять лет. Я попал в страшную аварию, — мужчина прикрывает глаза, на его лице проскальзывает боль. — Долгое время я был в коме, а потом узнал, что она уехала. Видишь ли, мои родители внезапно решили, что Вике будет лучше без меня. Возможно, инвалида. Мол, врачи в один голос твердили, что, возможно, я не выкарабкаюсь. Но я выжил… а она уехала. Ее родители внезапно решили переехать в Москву, никому не объяснив причину. Как видишь, причиной было твое рождение. Я искал ее, но первое время все казалось безнадежным. В итоге поступил в университет, в который мы планировали пойти вдвоем, нашел друга, спустя некоторое время мы вместе открыли свое дело, и тогда я снова решил попробовать ее найти. Нашел, — грустная улыбка, сжатые до побелевших костяшек кулаки. Несочетаемое сочетается. — Это был день ее свадьбы. Снова потеря, снова шаг назад. В общей сложности мы не виделись десять лет, а потом она пришла ко мне, вся такая красивая и серьезная, с шикарной концепцией рекламы. И рассказала, что успела родить от меня дочь…

Дядя Женя замолкает, но не сводит с меня проницательного взгляда. Прощупывает, пытается запомнить каждую черточку на моем лице. Впитать в себя.

В горле образуется ком. Прочищаю горло и спрашиваю то, что волнует больше всего.

— Вы искали меня?

— Искал, — кивает и отводит взгляд в сторону.

Я же вспоминаю разговор Артема с охранником. Он действительно искал.

Искал и не нашел… с его-то возможностями.

— А ты сама искала, когда узнала? — встревает разговор папа.

— Не особо. Хотела, но потом забила на все это как-то.

Утыкаюсь носом в колени и смотрю в окно, за которым на стене многоэтажки висит баннер с фотографией моей биологической мамы. На улице уже вечер, практически ночь. Часы у меня за спиной, поэтому приходится только гадать, сколько мы тут сидим и ворошим прошлое.

— Полин? — зовет «папа», смотрю на него. — Прошу, познакомься с родной мамой.

— У меня есть родная мама, — отрезаю сразу.

Я не собираюсь кем-то ее заменять. Моя мама идеальна, как ни посмотри. Она лучшая для нас с Герой всегда и во всем. Что бы с нами ни случалось, как бы мы ни опростоволосились, она всегда была рядом с нами, всегда поддерживала добрым словом или шутливым подзатыльником, но только ради того, чтобы мы действовали, а не сидели на месте.

— Полин, он прав, — удивленно смотрю на маму. — Ты должна сделать это, потому что я верю этому мужчине. Та девушка действительно страдала, когда ей сказали, что тебя нет.

Молчу. В голове тысяча мыслей и ни одной толковой на этот счет. Согласиться сейчас, а вдруг через какое-то время я передумаю и просто не смогу? Сказать, что мне необходимо подумать, а потом что? Потом, зная себя, я передумаю и найду отмазку, а потом еще одну и еще одну. Ну уж нет. Сразу — значит, сразу.

— Хорошо.