Глава 19

Вели меня от огней в темноту.

Лакей с фонарём шёл впереди, не оборачиваясь и не проверяя, иду ли я следом. Он знал, что иду. Музыка за спиной делалась тише, иллюминация осталась за поворотом аллеи, и скоро от всего праздника при мне остался один этот фонарь да гравий под ногами.

Я шёл и считал. Два поворота. Три тёмные фигуры вдоль дорожки, стоящие слишком ровно для гуляющих. Одна у мостика. Меня не просто вели, мне показывали.

Глядите, мол, господин лекарь, вот сколько у нас рук даже здесь, в трёх шагах от гренадеров и всей императорской фамилии! Приглашение было переговорами и демонстрацией разом, и я это понял сразу.

Павильон стоял у самой воды, белый, с колоннами, и в нём не горело ни одной свечи. Человек сидел в глубине, в кресле, спиной к дальним огням, и оттого весь свет был при мне, а при нём была темнота. Я видел силуэт. Широкие плечи, тяжёлую посадку головы, светлое пятно жабо.

— Господин Салтыков. — Голос был немолодой, спокойный. Я сразу для себя отметил, что передо мной один из тех людей, кто не повышает голос никогда. — Благодарю, что пришли. Сядьте, прошу вас. Разговор у нас недолгий, а стоя вы станете глядеть на меня сверху, мне же это нынче вредно.

Я сел на скамью у входа, не приближаясь. Отсюда мне было видно хотя бы его руки на подлокотниках.

— С кем имею честь? — спросил я.

— С человеком, который вам не враг. — В темноте послышалось что-то похожее на короткий смешок. — Хоть вы и полагаете иначе, и, признаю, не без оснований. Имени я вам не назову, и не сочтите за игру. Просто имена, господин Салтыков, произносят при знакомстве, а мы с вами знакомы давно. Я с вами, во всяком случае. Уже год целый за вами гляжу.

— Глядите чужими глазами. Истопниковыми. А также аптекарскими, лекарскими. Да всеми возможными, это я уже понял.

— Издержки, — ответил он спокойно. — Не стану отпираться и не стану извиняться, мы с вами взрослые люди. Была игра, вы её выиграли. Наперстянка, пожар, Капитон ваш перевязанный. Всё это я списал в убыток, которые я умею считать не хуже вашего Штосса. Оттого и звал вас. Дважды в одну игру я не играю.

Он и просто Штосса знает. Зараза… Осведомлён обо всём и сразу. Иного я и не ожидал.

Незнакомец говорил, и я слушал не только слова. Лекарь во мне работал сам, непрошено, как работал всегда.

Дыхание у человека в кресле было короче фразы, и на длинных периодах он добирал воздух посреди слова. Правая рука лежала спокойно, а левую он раз за разом растирал большим пальцем, у запястья, привычным движением, какого сам не замечал. Сердце. Немолодое, тяжёлое. Наверняка самого беспокоит одышка на ровном месте, в покое, в тёплую ночь.

Ему бы принимать наперстянку. А он ею приказывает других травить.

Нехорошо.

Я это отметил и отложил мысль на потом.

— Тогда зачем позвали? — прямо спросил я.

— Затем, что времена меняются, и я меняю способ. — Кресло скрипнуло, силуэт подался вперёд. — Только прежде, чтобы не тратить ваше недоверие попусту, покажу товар лицом. Моего лекаря, Красовского, вы нынче напрасно дразнили, он безвреден, труслив и жалок, я вожу его при себе из милости, как возят старую собаку.

— Как интересно вы высказываетесь о собственных людях, — хмыкнул я. — Надо полагать, про эфир именно вы распространили слухи?

Да чего тут спрашивать. Очевидно. Передо мной в тенях скрывается человек, с которым я всё это время воевал через других людей.

— Сказку про сонный состав сочинил не я, врать не стану, но разносят её люди, которым плачу я, ибо готовое всегда дешевле заказного. А письмецо, что нынче у вас в кармане, от известной вам дамы, я читал третьего дня, раньше вас.

В первую очередь я подумал о Марии Фёдоровне, но потом вспомнил, что её письмо до меня ещё не дошло.

В кармане лежит письмо Гагиной, которой я ещё пока что даже не открывал. Зато он уже всё о нём знает. И дело явно не в том, что Гагина ему всё рассказала.

Просто у этого человека очень-очень длинные руки.

Слишком много связей.

— Не знаю, изучили вы уже содержание или нет. Но испорчу вам удовольствие, расскажу всё сразу, — он усмехнулся. — Так говорится о поставках. У вас хотят купить хинин, которым мы оба торгуем. Южные имения, пробная партия, казённая цена. Годная бумага. Видите, сударь, я с вами честен настолько, насколько это вообще возможно в моём ремесле.

Значит, Гагина подкинула мне бумагу, с предложением о закупке хинина. Об этом я уже догадался.

— И что дальше? К чему вы ведёте? — спросил я.

— Вы человек счёта, оттого буду говорить на вашем языке. Из Парижа привезли мир. Войны нет! В гостиных ему радуются. Так вот, господин Салтыков, миру этому не бывать, и к зиме армия будет там же, где была прошлой зимой. Я это знаю не из газет.

— Откуда же?

— Оттуда, откуда знают про войну раньше государей. От денег. — Он произнёс это слово просто, как будто смерти солдат и трагедии семей для него вообще ничего не значат. — Война, сударь, это не знамёна. Война это сукно, кожа, овёс, спирт, кора и корпия, тысячи возов, и всякий воз кто-то поставит казне. Люди, которые это понимают, складывались в дело годами. Я эти годы потратил не зря. А теперь появились вы. И вы мне…

— И я помешал.

— Отнюдь. Вы пригодились, — поправил он. — Вы завели двор, который варит соль впятеро дешевле привозной. Вы придумали пробу, которую военная книга сделает законом. Вы в год стали человеком, которого хочет видеть государыня. Мешают мне многие, господин Салтыков, на то есть управа. А вот годятся единицы. Оттого предложение моё простое…

— Вы же понимаете, что я откажусь, чего бы в мне не сказали? — перебил его я.

— И всё же озвучу, — терпеливо ответил он. — Входите в дело. Доля, какую назовёте. Чин, какой захотите, это дольше, но делается и это. Ваш двор останется вашим, только возить его соль станут мои обозы, а платить за неё будет казна, и платить хорошо. Вы ведь за этим всё и затевали? Чтобы вашей науке дали ход?

Говорил он очень складно, и в этом было самое опасное. Мне не грозили. Мне показывали дверь, за которой тепло.

Прямо сейчас я в теории могут открыть себе дорогу к деньгам и власти.

И ещё, стоит учитывать, мне только что показали, что читают мои письма раньше меня.

— Я затевал всё это, чтобы меньше людей умирало, — сказал я. — А вы предлагаете мне кормиться от того, отчего они умирают. Ваше дело живёт войной и солдатской лихорадкой. Моё дело живёт против вашего. Эти два дела в одну упряжку не идут, сколько ни плати. Я лечу войну, сударь. Кормиться ею не стану.

Мог бы. И однозначно взлетел бы на за счёт одной лишь войны на самый верх. Но это против моих принципов. Я на это никогда не пойду.

В павильоне помолчали. Вода плескала о сваи, и до меня из-за деревьев едва доплывала роговая музыка.

— Жаль, — проговорил он наконец, и прозвучало это без злобы, задумчиво, как у купца, у которого не сошлась цена. — Искренне жаль. Знаете, вы первый человек за много лет, который отказал мне, не спросив, сколько я предлагаю. Это дорогого стоит. И это же вас погубит. — Кресло скрипнуло снова, разговор кончался. — Что ж. Тогда до осени, господин Салтыков. Осень нас рассудит. Она большая, осень, на всех хватит.

Я поднялся. И уже в спину, у самых колонн, меня догнало последнее.

— Да, вот ещё что. Кланяйтесь Петру Кузьмичу, — попросил он. — И передайте ему, что он прав. Он тут только что обмолвился в зале… Мне передали его мнение. Поэтому говорю. То, что вы делаете, и впрямь может переменить всю империю. — Он выдержал долгую паузу. — Оттого я и предпочёл бы, чтобы вы переменяли Российскую империю при мне.

Я шёл обратно на огни, и гравий хрустел у меня под ногами.

Осень нас рассудит.

Он сказал это с очень уж странным намёком. И я поймал себя на том, что спорить с этим у меня не выходит. Осень и впрямь шла к нам обоим, одна на двоих, и каждый из нас готовил к ней своё.

* * *

Домой возвращались на рассвете.

Карета шла медленно, Бутурлины спали. Барон посапывал в углу, уронив голову на грудь, Дарья Гавриловна спала прямо, как и сидела, Настя пристроилась у её плеча, и во сне лицо у неё было совсем девчоночье. Сергей не спал, глядел в светлеющее окно, и мы с ним не разговаривали, потому что обоим было о чём молчать.

А я считал.

Год назад я очнулся на нарах, в чужом теле, с чужими долгами и с одним ремеслом на две жизни. У меня не было ничего, даже имени, потому что имя пришлось донашивать чужое. Нынче я ехал из Павловска, и в кармане у меня лежало сложенное письмо Гагиной, за спиной стоял двор, который кормил два десятка человек, в типографии сохла книга, а в чулане на Литейной сидел под замком человек, которого подослали меня извести.

Приход и расход. Странная вышла бухгалтерия, но итог её мне нравился.

С Капитоном я решил в то же утро, не откладывая. Съездил к брату, к Андрею, в его канцелярию, и выложил всё как есть, с долотом, с серебром и с бумагой, которую мы с Порфирием Саввичем составили по всей форме. Андрей слушал, темнел лицом и под конец сказал, что истопника заберёт нынче же, тихо, и что дело поведёт сам, потому что запахло оно много дальше Литейной. А когда я поднялся уходить, он придержал меня за рукав.

— Погоди, Михайло. Приметы этого твоего, в сером кафтане. Сухой, лет пятидесяти, говорит чисто… — Брат побарабанил пальцами по столу. — Я эти приметы уже читал. В каком-то из своих дел, и недавно. Вспомню, в каком, скажу. А ты покуда сделай милость, не лови его сам. Ты лекарь, а не ловчий.

Нитка оставалась в своих руках, и рук этих становилось больше. Лучшего мне было не нужно.

А письмо Гагиной я прочёл за завтраком.

Правда, содержание его я уже знал. Хотя бы примерно.

Елена Кирилловна нашла двору покупателя весомого. Управляющий писал о южных имениях, где лихорадки каждое лето обходятся казне дороже пожаров, о пробной партии по казённой цене и о годовой поставке, ежели соль окажется такова, как о ней говорят. Я прочёл письмо дважды и оба раза видел за ровными строками одно и то же лицо с веером.

Подарок был царский, и принимать его из её рук мне было нельзя, потому что за такими подарками приходит счёт, которого не оплатишь деньгами.

Решение нашлось к концу завтрака. Двор с весны состоит при Мариинской, стало быть, при ведомстве государыни. Я отписал Порфирию Саввичу, чтобы письмо управляющего шло в дело через ведомство, казённым порядком, с торгами и с бумагами. А Елене Кирилловне ответил сам, коротко и учтиво.

«Сведение ваше принято с благодарностью, поставку заключит ведомство, и признательна вам будет казна».

Пусть добивается своего у казны. Казна дама неприступная.

— Чему вы улыбаетесь, Михайло Алексеевич? — спросила Настя через стол, поверх чашки.

— Тому, что удачно составил письмо, Настасья Петровна.

— Маменька говорит, вы теперь все письма станете читать при нотариусе. — Она сделала строгое лицо, и глаза у неё смеялись. — После Павловска-то.

— При нотариусе и при вас. У вас глаз вернее.

— Глядите, Михайло Алексеевич. Я ведь напомню, — улыбнулась она.

— На это и надеюсь, Настасья Петровна.

Она фыркнула в чашку, и утро окончательно стало хорошим.

* * *

Июль прошёл в работе, и работа эта была на редкость мирной.

Пробная партия соли ушла на юг казённым обозом, с бумагами ведомства, и Порфирий Саввич проводил её лично, словно свою невесту. Слух про сонный состав после Павловска стал глохнуть, гостиные пересказывали теперь другое, как Гагина при всех отчитала сплетницу, и в пересказах этих я выходил человеком, за которого вступаются такие дамы, что лучше не связываться.

Барон здоровел, гулял до Невского и обратно и дважды в неделю принимал у себя стариков, которым рассказывал про Павловск с подробностями, коих я там не заметил. Двор принимал по десятку больных в день.

Август подошёл незаметно.

В одно утро я сидел в своей лекарской над листами и вдруг сообразил, какое нынче число. То самое. Год назад, день в день, я открыл глаза в съезжем доме и услышал от надзирателя, что на дворе август тысяча восемьсот пятого года.

Ровно год второй жизни.

Отмечать такое было не с кем и незачем, и я отпраздновал по-своему, взяв чистый лист и начав писать имена.

Я писал, покуда писалось, и когда остановился, посреди листа стояло семь десятков имён, и это был единственный итог года, который меня по-настоящему занимал.

Те, кому я помог. И это только список тех, кого я хорошо запомнил.

Иные имена я ставил с оговоркой, потому что не все из этих людей числили меня спасителем, и не всем я мог бы поглядеть в глаза без спора. А в самый низ листа, подумав, я вписал Капитона. Лицо ему я перевязал по совести, и в моём счёте это тоже значилось.

Лист я убрал под тетради и никому не показал.

Было на этом листе и то, чего не выразишь именем.

За год город весомо переменился ко мне. Год назад лекарь Салтыков был должником с чужой репутацией, и в лицо мне глядели с усмешкой. Нынче ко мне на двор приезжали глядеть лекари из трёх больниц, мои столбцы читала государыня, а враги мои подсылали своих людей и звали меня ночью в павильоны, потому что дешевле было меня купить, чем сломать.

Уважение в этом веке меряется по-разному. Вернее всего оно меряется тем, сколько за тебя готовы заплатить.

А после полудня в Мариинскую приехал Виллие.

Не ко мне, и это было по нему видно. С ним шли два военных лекаря в мундирах, немолодые, с лицами людей, которых за их службу ничем не удивишь, и Яков Васильевич с порога объявил, что желает видеть каменную повязку. В деле, на больном, от начала и до конца.

Больной нашёлся своевременный. Гарнизонный солдат, свалившийся накануне с батарейного вала, лежал у меня с переломом голени, вправленным и ждущим своего часа в лубках.

Я делал жёлоб при комиссии и говорил вслух каждое движение, как ученикам. Порошок, свежепрожжённый и просеянный. Скатки, натёртые сухим. Подкладка, корпия на кость, пальцы наружу, тесьма под будущий распил. Военные лекари сперва стояли со скучными лицами, потом присели, потом один из них взял скатку и стал мять её в пальцах, а второй спросил, отчего пальцы оставлены голыми, и, услыхав про знаки, которые подаёт рука, хмыкнул и полез за записной книжкой.

Дальше вопросы пошли уже настоящие, и по вопросам этим я понял, что люди передо мной толковые.

— А ежели под повязкой загниёт? — спросил первый. — В походе, где глядеть некому?

— Где на коже рана, глухого камня не кладут вовсе. Режется окно над раной, повязка держит кость, а рану видно и перевязывают всякий день.

— А на морозе? — Второй постучал пальцем по скатке. — В палатке, в ноябре, при обозе. Схватится ваш камень?

Вопрос был лучший за день, и я ответил честно.

— Не знаю. Тёплая вода нужна и тёплый час, покуда стынет. Испытаю до холодов и отпишу, с мерами. Врать в таком деле хуже, чем не знать.

Лекари переглянулись, и по этому взгляду я понял, что ответ им понравился больше, чем понравилось бы любое «схватится».

— Сколько станет такая повязка казне? — спросил Виллие, когда жёлоб застыл.

— Дешевле лубков, господин Виллие. Алебастр жгут в каждом городе, холст казённый, наука на тетрадный лист.

— Наука на тетрадный лист… — повторил он и обернулся к своим. — Господа, извольте в приёмную, я догоню.

Лекари вышли. В коридоре за дверью мелькнул и пропал Сергей, привозивший Ртищева со счетами, и я успел отметить, что шёл он через свет из окон, не щурясь и не отворачиваясь.

Виллие постоял над солдатом, тронул пальцем белый камень, уже тёплый, схватившийся, и заговорил, не поворачиваясь ко мне.

— Веко у молодого Бутурлина доходит. Видел его нынче в коридоре, узнал. Ваша работа?

— Моя и его. Он оказался прилежный больной.

— Прилежный больной… — Виллие усмехнулся одними уголками рта. — Запишите и это. Мейер с Кологривовым, слыхал, кладут камень уже сами, вдвоём, и ссорятся при этом на всю палату. Книга ваша набрана. Проба ваша в фармакопее встанет осенью. Столбцы ваши читает государыня. — Он перечислял ровно, как перечисляют опись. — Год у вас вышел хороший, Салтыков. Таких обычно у лекарей не бывает.

— Я заметил, господин Виллие.

— Заметили. — Он наконец повернулся. — Тогда заметьте и остальное.

Он подошёл к окну, поглядел на наш двор, где грузили подводу с корпией, и когда заговорил снова, голос у него был другой. Тихий, и лишних слов в нём не осталось вовсе.

— Из Парижа привезли мир. Подписанный. В гостиных пьют за него шампанское. Так вот, Салтыков. Государь эту бумагу не утвердит. Я это знаю так. К осени армия будет в поле, и гвардия пойдёт следом, и всё, что было прошлой зимой, покажется репетицией.

Гвардия пойдёт следом. В трёх этих словах для меня много стало ясно. Об этом я знал. И знал, что время это подходит. Сергей скоро отбудет. А госпитальная часть, которая мне вверена, уже ко всему готова.

Он кивнул мне на койку, где гарнизонный, ничего не понимая, таращился на своё каменное колено.

— Я вам говорил в марте, — добавил Виллие. — Вы мне надобны. В поле, при деле, с вашими столбцами и с вашими руками. Тогда я не ставил срока. — Виллие поглядел мне в глаза, и взгляд этот весил больше всего разговора. — Нынче ставлю. Времени думать больше нет, Салтыков. Война продолжается. Решайте. Сейчас.

Я выдержал совсем короткую паузу.

Оставаться в мирном Санкт-Петербурге или отправляться на войну?

И я дал Виллие ответ.

От авторов:

Милостивые читатели!

Приключения героя нашего, Михайло Салтыкова, продолжаются в новом томе. Но ведает ли он, какие испытания уготовила ему судьба? Ведь отныне жизнь его грозит перемениться столь разительно, что и сам он едва ли узнает её.

Изволите читать продолжение по ссылке ниже:

https://author.today/reader/647009/6193019