Глава 18

Радости в голосе Сергея я не услышал. Сказал он это глухо и тут же снова отвернулся к реке, а пальцы его крутили сорванную травинку, покуда не порвали её надвое.

Он только что сказал, что войне конец. Но эмоции у него были иные.

— Ты не рад? — спросил я.

— Рад. — Сергей бросил обрывки в огонь. — Только у меня на том броду под Фридландом люди под воду уходили, Михайло. Дубасова я вытащил. А скольких не успел, до сих пор не досчитался. И завтра государь поплывёт к Бонапарту мириться.

— Сколько, по-твоему, у государя осталось войска?

— Тебе виднее. Ты раненых считал.

— Оттого и знаю, что воевать государю нынче нечем. — Я подкинул в костёр сухую ветку. — Под Фридландом выбыло тысяч двадцать, а рекрута за лето не выучишь. Государь на этом плоту время покупает, Сергей.

— Чем покупает? Нашими утопленниками?

Спорить я не стал. Чем будет заплачено за этот мир, я знал лучше Сергея. Россия рассорится с Англией, и следом за английской торговлей поползёт вниз рубль. Зато к двенадцатому году армия успеет вырасти и встретит Бонапарта другой.

— Завтра приду смотреть, — сказал Сергей, поднимаясь. — Хочу своими глазами видеть, как они обнимутся.

* * *

Тринадцатого с утра на наш берег потянулись люди, и к полудню весь откос у сгоревшего моста был ими усыпан. Офицеры из ближних полков расположились на траве прямо в мундирах, солдаты облепили возы и ивы над водой. Пропустить такое не мог и я, тем более что Настя наказала мне привезти ей рост Бонапарта в вершках.

Сергей пришёл к лазаретам с полуротой, с теми самыми гвардейцами, что носили со мной раненых из кирхи. Дубасов шагал с рукой на косынке, а усатый унтер нёс за ним складной стул, раздобытый где-то для прапорщика.

— Садитесь, ваше благородие, — сказал унтер, расставив стул на самом краю откоса. — Отсюда всё видать, как из ложи.

— Из какой ещё ложи? — удивился Дубасов.

— Из театральной. Я до службы за барином в театр шубу носил. В ложу не пускали, так я в щёлку глядел.

Плоты, которые я видел накануне в фонарях, стояли на якорях посреди Немана, против самого Тильзита. На большом белел шатёр под полотном, на меньшем второй, для свит. Над входом большого шатра, на нашу сторону, вывели огромную букву А, а с французской стороны, говорили, стояла такая же N.

На том берегу вдоль воды до самого города тянулись ряды французской гвардии, и на солнце вспыхивали штыки. Наш берег притих, и мне было слышно, как плещет у ног вода.

Во втором часу ударили две пушки, от обоих берегов разом отвалили катера, и весь наш откос поднялся на ноги, а с ним и я.

Французский катер шёл ходче, и Бонапарт у меня на глазах первым ступил на плот, прошёл его насквозь и подал руку государю, когда тот выходил из катера. Потом они обнялись, на виду у обеих армий.

С того берега грянуло «Vive l’Empereur!», в тысячи глоток, и покатилось по воде к нам. Наш откос молчал. Возле меня кто-то из гвардейцев медленно стянул шапку, и унтер, перекрестившись, повернулся к Сергею.

— Ваше благородие, как же оно так? — спросил он вполголоса. — Зимой батюшка в церкви читал, что Бонапарт враг веры, чуть не антихрист. А государь с ним обнимается.

— Так затем и сошлись на воде, дядя, — откликнулся молодой гвардеец с воза. — Государь его сперва в Немане окрестит, уж после в шатёр пустит.

По откосу прокатился хохот. Смеялись даже офицеры, и Дубасов у меня за плечом, не удержавшись, фыркнул в здоровый кулак.

— Окрестит, — проговорил Сергей, единственный, кто не смеялся. — Наших он в Алле уже крестил. По грудь в воде, под картечью.

Унтер виновато вздохнул и умолк.

Синодское объявление с зимы читали по всем церквам. Бонапарт, по нему, отступил от Христа ещё в Египте и собрал у себя еврейский синедрион, а слово «антихрист» солдаты, кажется, вписали туда уже сами. О чём говорят в шатре императоры, знали только мои учебники. Государь, по ним, первым делом сказал, что ненавидит англичан не меньше, чем сам Бонапарт, и тот ответил, что в таком случае мир уже заключён.

— Глядите-ка, — Дубасов кивнул вниз по течению. — Король прусский. Его, сказывают, и не позвали.

Поодаль от всех, у корчмы, застыл в седле высокий худой всадник в русской шинели. Его страну делили в эту минуту за полотняной стенкой, куда его не пустили, и по его сгорбленной спине мне было ясно, что понимает это и он сам.

Пробыли императоры в шатре вдвоём больше часа. Когда они вышли, фигурка в маленькой шляпе показалась мне ниже государя на полголовы. Только на полтораста шагов я не поручился бы и за аршин, и Настины вершки пришлось отложить.

— Ну что, лекарь? — спросил Сергей, когда катера отвалили от плота. — Что скажешь?

— Скажу, что завтра твою роту в огонь не погонят. И послезавтра тоже.

— А через год?

— Через год, даст бог, при твоей роте будут свои носильщики. Тогда и поглядим.

Он хмыкнул и ушёл к своим, а под вечер к лазаретам опять пристала французская лодка. Ляховский, поляк из-под Вильны, что служил при Ларрее, подал мне записку и ждал, покуда я прочту.

Ларрей писал, что конный егерь из императорского конвоя возвращался с берега, и на крутом откосе лошадь оступилась и легла на него. Голень раздроблена, кость вышла наружу, а к пиле егерь не даётся, вцепился в койку. В конце стояло «Вы обещали мне ваш жёлоб. Жду вас до полудня, в полдень буду резать, хочет он того или нет».

— Что за егерь? — спросил я.

— Батист, из конвоя. — Поляк пожал плечами. — Под Аустерлицем, говорят, рубился с вашей гвардией… — Он осёкся. — Словом, храбрый.

Виллие я нашёл у коновязи главной квартиры, ещё в парадном мундире, в котором он встречал государя с плота.

— Государь завтра переезжает в Тильзит, — сказал он, выслушав меня. — Город объявят ничьим и поделят надвое. Я буду при государе. Езжайте с рассветом, бумага ваша годится и на завтра, а вечером ждите меня у кирхи.

— Благодарю, Яков Васильевич.

— Погодите благодарить. — Виллие придержал меня за рукав. — Конвой Бонапарта, Салтыков. Помните, чей вы лекарь.

Долг за летучие фуры пришёл ко мне сам, и платить его предстояло ногой человека, который рубился с нашей гвардией. Жёлоб я обещал Ларрею, и слово своё собирался сдержать.

* * *

На рассвете лодка Ляховского опять везла меня через Неман, с ящиком инструмента на коленях и с флягой извести. Гипса в моих лазаретах не было ни горсти, и брать его предстояло у тильзитских штукатуров.

В кирхе меня ждали сразу два егеря, наш и французский. Демьян, которому я четыре дня назад вскрыл голову, сидел на соломе у стены и, увидев меня, попытался встать.

— Сиди, братец, — велел я. — Погоди часок, я к тебе вернусь.

— Да я что… Подожду! — Демьян расплылся в улыбке. — Мне теперь торопиться некуда.

Ларрей встретил меня в боковом приделе, уже сняв мундир и засучив рукава. Егерь лежал на койке, серый от боли и опия, молодой, с чёрными бакенбардами, и обеими руками держался за её край. Русский мундир он увидел сразу и оскалился.

— Ещё один с пилой?

— Пила у господина Ларрея, — ответил я. — А я с другим. Покажи ногу.

Голень была раздроблена на ладонь ниже колена. Из раны на передней стороне торчал острый конец кости, в краях чернела земля и клочья сукна. Первым делом я взялся за стопу, и стопа была тёплая. За внутренней косточкой под моими пальцами билась жила, полно и ровно, а ноготь большого пальца, когда я надавил на него, побелел и тут же налился розовым. Иглу егерь чуял и на пальцах, и на подошве, и шевелил ими, когда я велел.

— Нога живая, — сказал я Ларрею. — Кровь в стопе ходит, нервы целы. Отнять её сейчас значит отнять живое.

— Через три дня оно сгниёт. — Ларрей скрестил руки на груди. — В ране земля, мсье Салтыков. Я видел сотни таких ног.

— Сгниёт, ежели землю в ране оставить. Я её вымою.

— А кость?

— Поставлю на место, держать её будет жёлоб. Над раной оставлю окно, чтобы смотреть её каждый день.

— Доктор, — прохрипел Батист. — Вы русский, мне всё равно. Хоть турок. Только оставьте ногу. У меня в Руане невеста, за одноногого она не пойдёт.

— У меня тоже невеста, — ответил я. — Ждёт в Петербурге. Так что за твою ногу я поспорю хоть с самим Ларреем. Терпи, Батист.

Алебастр Ларрей велел тащить от штукатура, который со вчерашнего дня подновлял лепнину в доме, отведённом нашему государю. Выходило, что жёлоб французскому егерю я буду класть из потолка русского императора.

Порошок отсырел и сбивался у меня под пальцами в комки. Такой гипс схватится через час, а то и вовсе не схватится, и я велел прокалить его на пасторской кухне, на малом огне, чтобы не пережечь. На чугунной сковороде он забурлил, хоть был сухим, и парил, покуда из него не вышла вода. Потом я протёр его через сито.

Пока гипс остывал, Ларрей дал егерю ещё опия, а я вымыл руки известью по локоть. Ларрей мыл свои рядом со мной и щётку взял раньше меня.

Рану я промыл известковой водой и выбрал из неё землю с клочьями сукна и мелкие осколки, а крупные, ещё связанные с надкостницей, оставил. Двое служителей тянули стопу на себя, и под их тягой я ставил кость, нащупывая отломки пальцами, покуда концы не сошлись. Батист выл сквозь зубы и держался за руку Ляховского так, что тот морщился.

— Гляньте, — сказал я Ларрею. — Большой палец смотрит на коленную чашку, как на здоровой ноге. Значит, не перекрутили.

Жёлоб, половину трубы, я клал по задней стороне ноги, поверх подкладки из корпии, от пальцев до середины бедра. Полосы холста, натёртые гипсом, я макал в таз и укладывал слоёв в восемь, разглаживая каждую ладонью. Рану я шить не стал, шов держит в ней гной, только вложил полоску холста для оттока и прикрыл всё проваренной корпией. Поверх жёлоба ногу прибинтовали простым бинтом, оставив над раной окно.

— Сейчас станет горячо, — предупредил я Батиста. — Это гипс встаёт. Так и надо.

Через четверть часа камень под моей ладонью сделался твёрдым и тёплым. Ларрей постучал по нему костяшкой пальца, потом ещё раз, сильнее, и поднял на меня глаза.

— Четверть часа! — проговорил он. — Мои лубки сползают на первой же телеге, мсье Салтыков, а такую ногу хоть сейчас клади в фуру.

— Пальцы смотрите утром и вечером. Побелеют или посинеют, режьте повязку хоть среди ночи. А пойдёт жар, ищите в окне гной.

— А если найду?

— Тогда отнимете. Только не сегодня.

Батист, услыхав от меня «не сегодня», отвернулся к стене, и плечи его долго вздрагивали.

Демьяна я смотрел уже после, под хорами. Холст из раны Ларрей вынул на второй день, как я наказывал, и края сошлись сухие и чистые. Ртуть в моём градуснике встала на тридцати семи, а правой рукой Демьян сжал мою так, что я поморщился.

— Припадки были? — спросил я Ларрея по-французски.

— Ни одного, мсье. Ест за двоих, а меня встречает одним русским словом, которое я уже выучил. До-мой.

— Домой-то когда, ваше благородие? — Демьян, услыхав знакомое слово, ухватил меня за рукав.

— Наших отдадут по размену, всех двадцать три человека, это уже сговорено. — Я присел возле него на корточки. — Ты поедешь последним, когда сможешь сидеть в телеге. Голове твоей тряска пока ни к чему.

— Последним… — Демьян вздохнул и тут же просиял. — Ну хоть так. Попрошу писаря матери отписать, что мне голову открывали и закрывали обратно. Ни за что ведь не поверит!

— Закрывали, братец, да только кожу, — ответил я. — Кость с пятак я тебе обратно не ставил, трое суток она пролежала в грязи, и под ней пошёл бы гной. Теперь там нарастёт рубец. Шапку носи с войлоком и этим местом ни обо что не бейся.

Перед уходом Ларрей вынес мне из пастората толстый пакет, перевязанный бечёвкой.

— Ответы вашему Штоссу, — сказал он. — На каждый вопрос, как обещал. И ещё, мсье. Император должен это видеть.

— Что именно?

— Ваш жёлоб на Батисте. И голову вашего Котова.

— Не нужно, господин Ларрей. — Пакет для моего доброго друга Штосса я убрал в ящик с инструментом. — Я приехал к вам. К нему я не просился.

— Батист из его конвоя. — Ларрей развёл руками. — Император спросит о нём сам, ещё до вечера. Обещать вам я ничего не стану.

Спорить было не о чем. Бросать ногу из-за того, в чьём конвое служит её хозяин, я не собирался, и выходило, что к вечеру о русском жёлобе узнает сам Бонапарт.

* * *

В полдень, пока я переписывал для размена своих двадцать три человека, императоры опять съехались на плоту, теперь уже втроём, с прусским королём. А в шестом часу с французских батарей ударили пушки. Выстрелы я по привычке считал, и смолкли они на сотом.

— Сто, — подтвердил подошедший Ларрей. — Ваш государь переезжает в город.

Мы с его хирургами стояли у кирхи, на главной улице. От пристани до квартиры Бонапарта вдоль улицы выстроилась гвардия, гренадеры в медвежьих шапках, плечом к плечу, и молодой хирург с перевязанной ладонью, тот самый, что шептал Ларрею про русского, теперь сам протолкнул меня в первый ряд.

Бонапарт встретил государя у самой пристани, едва тот вышел из лодки, и вверх по улице они поехали верхом, стремя в стремя, в десяти шагах от меня.

Вблизи государя я видел впервые. Он был высок и светловолос, в тёмно-зелёном преображенском мундире и белых лосинах, с напудренной головой, и улыбался направо и налево, щурясь на гренадеров. Рядом с ним Бонапарт казался плотным и коренастым. Одет он был в зелёный мундир конного егеря, на голове сидела маленькая чёрная шляпа. Лицо его, бледное и желтоватое, оставалось неподвижным, и только глаза ходили по сторонам, быстро и цепко.

За ними ехали великий князь Константин Павлович, курносый, в отца. Был он братом Александру Первому. Рядом также ехал Мюрат, которого я узнал по портретам своего века. Французский маршал. Перьев на его шляпе хватило бы на целый курятник.

— Наш Мюрат, — хмыкнул Ларрей мне в ухо. — Одевается для дам, дерётся для нас.

Ради Насти я разглядел Бонапарта как следует. С государем выходили всё те же полголовы, да и сам государь ростом был не обижен.

— Господин Ларрей, — спросил я, — какого роста ваш император?

Ларрей покосился на меня с подозрением.

— Вы первый русский, который спрашивает меня об этом. Все прочие спрашивают, сколько у нас пушек.

— Пушки ваши я сегодня слышал. А рост мне велела привезти невеста. В вершках.

— Невеста! — Ларрей расхохотался так, что на нас оглянулись гренадеры. — Пять футов два дюйма, мсье. Так ей и напишите. Англичане рисуют его в своих листках карликом, а рядом с моими гренадерами любой покажется мальчишкой.

Французский фут длиннее нашего, и в уме у меня вышло примерно два аршина и шесть вершков, рост для мужчины самый средний. Настя хотела знать наверное, и теперь ответ у меня был вернее любого петербургского слуха.

Когда императоры скрылись в доме Бонапарта, свиты спешились у крыльца, и один из наших, полковник с флигель-адъютантским аксельбантом, увидел мой мундир среди французских хирургов и остановился.

— Салтыков, если не ошибаюсь? — Он оглядел меня с головы до ног. — В главной квартире говорят, вы скоро смените мундир на французский. Я вижу, примерка уже идёт.

Молодой хирург за моим плечом уловил тон и нахмурился.

— В главной квартире многое говорят, господин полковник, — ответил я. — Нынче я внёс в списки на размен двадцать три наших пленных. Егерь Котов, которому я вскрыл голову в этой кирхе, ест кашу сам и просится домой. Что из этого успели сделать в главной квартире, пока говорили?

Полковник дёрнул щекой и, так ничего и не ответив, зашагал от меня к крыльцу, звеня шпорами.

Слух про французский мундир, как понял я, гулял по штабу не первый день, и до государя он мог дойти раньше донесения Виллие.

* * *

Солнце село ещё в девятом часу, а небо над Неманом так и осталось светлым. Я сидел на ступенях кирхи и ждал Виллие, когда из сумерек вынырнул Ларрей. Шляпу он нёс в руке и никак не мог отдышаться.

— Император желает вас видеть, — выдохнул он. — Сейчас же.

— Господин Ларрей, я ведь просил…

— Я ничего вам не обещал, мсье. После обеда он послал за мной и спросил о Батисте сам. А потом и о вашем Котове.

Государь с вечера оставался у Бонапарта, и отказать чужому императору на глазах у своего значило бы опозорить и государя, и Виллие. Мне оставалось держаться так, чтобы краснеть за меня потом не пришлось никому.

В комнате горели свечи, хотя за раскрытым окном было ещё светло. Оба императора сидели в креслах у окна. Виллие стоял у стены с двумя нашими генералами, лицо у него было каменное, и только по тому, как он мял за спиной перчатки, я понял, что встреча эта ему нравится ещё меньше, чем мне.

— Сир, русский хирург Салтыков, — начал Ларрей.

Бонапарт поднялся раньше, чем он договорил.

— Это вы положили моего Батиста в камень?

— Я, ваше величество.

— Он будет ходить?

— Через неделю я скажу вам, останется ли у него нога. Ходить он будет к осени, ежели не пойдёт гной.

— Ларрей отнял бы.

— Отнял бы, сир, — подтвердил Ларрей.

— А вы не отняли. Почему? — Бонапарт подошёл ко мне вплотную.

Вблизи он показался мне ещё плотнее, чем на улице. Под белым жилетом уже наметился живот, руки были маленькие и пухлые, а на груди желтели крошки табаку. Говорил он быстро, с итальянским выговором, глотая концы слов, и светлые глаза его при этом не мигали.

— Стопа у него тёплая, и пальцы чуют иглу. Покуда в ноге ходит кровь, отнимать её рано.

— Где учились?

— В Московском университете.

— У кого?

— В Москве учили профессора. Остальному меня научили больные.

— Ха! — Бонапарт обернулся к государю. — Слышите, брат мой? Мои маршалы говорят то же самое про войну. — Он снова уставился на меня. — И голову вы вскрыли русскому солдату в моей кирхе. И пакеты в ранцах тоже ваши. Сколько стоит такой пакет?

— Дешевле ноги, ваше величество.

Бонапарт коротко рассмеялся. Государь всё это время слушал, чуть повернув голову правым ухом ко мне. На левое он, я помнил из книг, с юности был туговат, с гатчинских пушек.

— Так вот вы какой, Салтыков, — проговорил государь по-русски, и голос у него оказался тихий и ласковый. — Ваш пакет я развязывал своими руками ещё в Бартенштейне. А на днях Яков Васильевич положил мне на стол вашу бумагу о носильщиках, и при ней листы представлений. Все с отказами. Сколько их было, помните?

— Двадцать один, ваше императорское величество, — выговорил я.

— И рассказал про мост. Как мои гвардейцы несли из здешней кирхи сорок раненых на ружьях, за час до французской конницы. — Государь помолчал, глядя на меня снизу вверх. — Двадцать второго отказа не будет. Носильщики при ротах будут, указ я подпишу, как только вернёмся.

Горло у меня перехватило, и я поклонился, чтобы этого никто не увидел. Двадцать один лист я писал четыре вечера, по листу на человека, и на каждый мне отвечали, что действий против неприятеля мои носильщики не производили.

— Что он говорит? — Бонапарт нахмурился, не понимая ни слова.

— Что у меня в армии будут носильщики при ротах, брат мой, — ответил государь по-французски. — Его выдумка.

— Носильщики! — Бонапарт полез в жилетный карман за табакеркой. — Мой Перси давно просит у меня носильщиков, и я отвечаю ему, что солдат нужен мне с ружьём. — Щепоть он взял не глядя, и половина просыпалась ему на жилет. — В ваши годы, мсье, я командовал армией в Италии. А вы, выходит, уговорили русского императора.

— Уговорили его сорок носилок на мосту, ваше величество. Я их только сосчитал.

Бонапарт сунул табакерку в карман, шагнул ближе, и пухлая рука его потянулась к моему уху.

Эту его привычку я знал по мемуарам, читанным ещё в моём веке. Тех, кого Бонапарт отличал, от гренадера до маршала, он щипал за ухо, и щипал больно, до красноты, а ухо, которое он трепал, у них почиталось наградой. Только награду эту давал чужой император, и в двух шагах от него сидел мой государь.

Я поклонился, низко, как учил меня перед Павловском Готье, и пальцы Бонапарта прошли над моей головой и поймали воздух.

На мгновение все замерли. Потом государь рассмеялся первым, негромко, и Бонапарт, помедлив, захохотал следом. По улыбке государя я не взялся бы сказать, о чём он думает.

— Ловок! — Бонапарт погрозил мне пальцем. — Ларрей, твой русский не даётся в руки. — И, повернувшись к государю, договорил, уже не смеясь. — Уступите мне его, брат мой. Ларрею он нужнее, чем вашим генералам.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как трещит на столе свеча. Виллие шагнул было вперёд и остановился. А у меня перед глазами разом встал дом.

К Казанской меня ждали в Москве, на Варенькин суд, и отцу я дал слово быть.

Настя осталась на Литейной, на своей третьей ступени, и после Успенского поста нам венчаться.

Двадцать моих учеников за Рогаткой в августе надо выпускать фельдшерами. И поверх всего этого мне вспомнился Готье, прошлой осенью, над шахматной доской. «Бонапарт пленных врагов не запирает. Он их вербует».

Государь долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Бонапарта. Помедлил мгновение и кивнул.

И это могло означать лишь одно. Он согласен отдать меня французам.

От авторов:

Милостивые государи и государыни, любезные наши читатели!

Примите сердечную благодарность за благосклонное внимание, коим Вы удостоили нашу книгу. Ваше участие в судьбе лекаря, добрые слова и отзывы служат нам лучшей наградой за труды.

Однако ж прощаться ещё рано: последняя страница сего тома завершает лишь часть нашей истории. Продолжение уже ожидает Вас!

Пожалуйте в новый том по ссылке ниже. Смеем надеяться, что Вы не откажете нам в удовольствии вновь встретиться на его страницах:

https://author.today/reader/662390/6348844