Глава 18

— Нет, государь, — ответил я. — Проказы у графа нет.

Выбрал я правду раньше, чем успел досказать себе все доводы, и тут же понял, что одной её мне мало. Правда о руке спасала графу место. Только была у меня и вторая правда, о другой руке, той, что носила деньги Сысоеву, и сказать её следовало сейчас, пока на графа смотрела вся застава.

Цесаревич, всё ещё сжимавший в кулаке разорванную перчатку, обернулся ко мне.

— Почём вы знаете, лекарь? Вы его и пальцем не тронули!

— Сейчас трону, ваше высочество.

Граф стоял там же, где его оставил цесаревич, и толпа вокруг расступилась так широко, что между нами легло пустое место шагов в десять. Прошёл я его под взглядами всей заставы и взял графскую кисть своей голой ладонью. На помосте кто-то ахнул. Рука у графа была горячая и шершавая, и пальцы его в моих дрогнули один раз и замерли.

— Ланцет у меня, граф, как вы и слышали, всегда при себе. Потерпите.

Краем ланцета я поскрёб самую толстую бляшку на тыльной стороне кисти. С неё посыпалась белая стружка, какая сыплется с восковой свечи, если провести по ней ногтем, и под стружкой открылась блестящая плёнка. Я поскрёб ещё раз, и на розовой коже проступили красные точки, мелкие, с маковое зерно. Граф дёрнул щекой.

— Больно, граф?

— Больно, — процедил он.

Руку его я поднял так, чтобы её видел государь, и повернулся к шатру.

— Проказа мертвит кожу, государь, и прокажённый не чует ни иглы, ни огня. У графа кожа живая и болит, как у всякого из нас. Так, стружкой, сыплется один чешуйчатый лишай. Давний он у графа, и пристать не может ни к вам, ни к дамам на помосте.

Псориаз, назвал бы я эту хворь в своём веке. Вылечить его до конца не сумеют и через двести лет, зато от него не умирают и им не заражаются.

— Позвольте, государь. — Виллие вышел из-за его плеча.

Осмотрел он графскую руку у меня в ладони, не дотрагиваясь до неё, взглянул на ногти в мелких ямках и выпрямился.

— Ручаюсь своим именем, государь, лекарь прав.

Над заставой выдохнули разом, и Хотяинцева на помосте нагнулась наконец за своей книжкой. Государь кивнул мне, и только теперь, вблизи, я разглядел, какие у него красные веки. Спал он, по всему было видно, худо, и не первую ночь.

— Благодарю вас, Салтыков.

Цесаревич сунул графу его рваную перчатку.

— Держите, граф. Лишай так лишай.

Граф натянул её молча, и лицо его не дрогнуло. Кому обязан своей рукой, он забудет к Фоминой, а помнить станет одно, при ком её показали, и отпускать его так я не собирался.

— Рука у графа чистая, государь, — продолжал я громко. — А деньги Сысоеву носила другая рука, и она тоже здесь.

Карета графа ждала у края толпы, и на запятках у неё торчали два лакея в гранатовом сукне. Левого, длиннолицего, с родимым пятном в пятак на щеке, я узнал ещё тогда, когда Сысоев ткнул пальцем через плечо. В январе этот самый человек поставил мне на стол ящик красного дерева с английским мылом, и пятно его я разглядел в двух шагах, при свечах.

— Вот этот, с пятном, привёз мне зимой от графа мыло с карточкой. Сысоев, он?

Сысоев, которого всё ещё держали под руки адъютанты Аракчеева, вытянул шею.

— Он, ваше благородие! Он деньги и давал, перед Богом клянусь!

— Подлец, которого взяли с поличным, покажет на кого угодно, — проговорил граф, не повышая голоса.

Тут из-за помоста, где он стоял провожатым при Насте, вышел мой Пантелей.

— Ипат это, государь! — Голосом, которым старик объявлял у меня в передней гостей, он перекрыл всю заставу. — Ипат, выездной лакей графский! Двадцать лет он у графа по особым поручениям ездит, а я его ещё казачком помню!

Палец, которым Пантелей показывал на запятки, почти не дрожал, и я знал отчего. Дробь в кожаном обшлаге, который сшила ему Настя, тянула руку книзу, и рука держалась.

— Бывший мой холоп, государь. — Граф даже не взглянул на старика. — Обижен на меня за кожевню.

— Вольный человек, граф, — ответил я. — С Пасхи. А вольному свидетельствовать никакой указ не запрещает.

Граф впервые за этот день посмотрел на Пантелея, потом на меня, и я понял, что своё «любопытно» он держит сейчас за зубами с трудом. Старика он продал мне сам, за двести рублей, при Хотяинцевой и при Сабурове, и сам же назначил цену человеку, который теперь показывал на его лакея.

— Взять, — сказал Аракчеев.

Двое адъютантов пошли к карете. Лакей с пятном соскочил с запяток и замер у колеса, и я видел, как он ищет глазами хозяина.

— Ежели мой человек брал моим именем деньги для своих дел, пусть отвечает сам, — произнёс граф. — Ступай, Ипат. Ты больше не мой.

Этими самыми словами он отпустил при мне за обедом Пантелея. Так однажды граф сдаст и Пестерева, и всякого, кто носит за него грязь, сдаст первым, раньше, чем его об этом попросят.

— Ваших людей, граф, я теперь допрошу всех, — бросил Аракчеев и, не дожидаясь ответа, вернулся к государю.

Граф поклонился ему в спину и направился к своей карете. На полпути он остановился и подождал меня.

— Вы спасли мне нынче руку и отняли у меня человека, Михаил Алексеевич. — Говорил он так тихо, что не слышал никто, кроме меня. — Любопытно.

— Сегодня я дважды сказал о вас правду, граф, — ответил я так же тихо. — Что рука у вас чистая и что грязная. Скажу и в третий раз, ежели с кем-нибудь из моих или с Мариинской что-нибудь случится. Аракчеев ваши подряды читает, а я знаю, на каком листе ему остановиться.

Лист этот, я знал, Андрей нашёл ещё зимой. В палате, в книге за девяносто седьмой год, стояла вольная, которую граф дал своему крепостному Пестереву, и одной этой нитки Аракчееву хватило бы, чтобы дотянуться от подрядчика до его бывшего барина.

— Я своих долгов не забываю, Михаил Алексеевич. Ни одного.

Он сел в карету, и лакей захлопнул за ним дверцу.

Цесаревич догнал меня у шатра и хлопнул по плечу так, что я качнулся.

— А ведь вы его нынче могли утопить, лекарь. Одним словом. Я бы утопил.

— Знаю, ваше высочество.

— Чудак вы, — фыркнул цесаревич. — Пошлю ему завтра дюжину перчаток. Пусть хоть за них заплатит из своих.

Хохотал он на всю заставу, и я наконец засмеялся вместе с ним.

* * *

В карете Настя долго молчала, глядя в окно на мокрые заборы, потом сняла перчатку и взяла меня за руку, за ту самую, которой я держал графскую кисть. Ноги у меня после сорока вёрст гудели до колен.

— Я думала, у меня сердце встанет, — сказала она. — Вы его голой рукой взяли.

— Лишай не пристаёт, Настасья Петровна.

— Да я не про лишай. — Пальцы её сжали мои. — Одно ваше слово, и графа бы не стало. Отчего вы его не сказали?

— Оттого что через месяц его сказал бы кто-нибудь другой, только наоборот, — ответил я. — Брови у графа целы, кожа чует, бляшки его годами не растут. Взглянул бы на него любой лекарь, хоть тот же Крейтон, государев лейб-медик, и сказал бы, что проказы нет. Лжецом при государе вышел бы тогда я, а с лжецом граф управился бы в неделю.

— А так?

— А так он мой должник, при государе и при всей заставе. Тронет он теперь меня или моих, и всякий скажет, что граф кусает руку, которая его спасла. — Я откинулся на подушки. — Ипата у него забрали, а сам граф к фельдфебелям в казармы не ходит. И своего человека он отдал при всех, едва тот попался. Видели, как Ипат искал его глазами? Видел это и второй его лакей, а к вечеру узнает вся графская людская.

Помолчав, Настя вдруг улыбнулась мне, впервые с той минуты, как цесаревич рванул перчатку.

— Выходит, вы ему руку спасли, а рукавицу отняли.

Рукавицей Андрей звал Пестерева, и Настя, как всегда, запомнила его словечко лучше меня.

Пантелей всю дорогу оглядывался на нас с козел, а у Фонтанки свесился ко мне в окно.

— Ипат мне этого не простит, барин. И граф не простит.

— Граф будет теперь беречь тебя пуще, чем я сам, — ответил я. — Случись с тобой что, первым спросят с него.

Старик перекрестился и отвернулся к лошадям, а я подумал, что беречь его граф станет ровно до тех пор, пока на графа смотрит Аракчеев.

* * *

Андрей приехал к нам на Кирочную вечером, ещё в вицмундире, и первым делом выровнял на моём столе стопку больничных листов, хотя об этом его никто не просил.

Перефкционизм у него не отнять. Я уже давно для себя решил, что у старшего брата обцессивно-компульсивное расстройство. Если он всё вокруг себя не поправит, то будет чувствовать себя попросту отвратительно.

— Вольная твоя нынче выстрелила, Михайло. Ты хоть понимаешь, что сделал?

— Расскажи, как это выглядит из твоей канцелярии.

— Покажи Пантелей на графского лакея зимой, и граф отвёл бы его в два счёта. Холоп своему барину не свидетель. За жалобу же на помещика по указу шестьдесят седьмого года полагается кнут и Нерчинск. — Брат постучал пальцем по стопке. — Граф сам продал тебе старика, ты дал старику вольную, и вышел у Аракчеева свидетель, которого граф сорок лет растил у себя в людской. Хитро вышло.

— А с Владимиром как? — поинтересовался я. — Тебя же грозились туда отправить?

— Про губернию можно забыть. Пока Аракчеев ведёт дело, всякий удар по мне прочтут как месть брату свидетеля, и граф это понимает лучше нас с тобой. — Андрей поднял на меня глаза. — Только следствие кончится, а Опекунский совет останется. Мариинская твоя под ним, Михайло, а в совете хозяин он. Детскую комнату твою он похоронит в бумагах, а бить станет туда, где за тебя не заступится ни Аракчеев, ни государь.

Детскую комнату, выторгованную мне Хотяинцевой, я и сам считал похороненной. Бумаг я, впрочем, не боялся. Числа Робека, сколько ран гнило у нас при старом порядке и сколько при новом, лежали у меня в бюро, и считать я за эту зиму научился не хуже графа.

* * *

Шампанское Голенищев привёз в слободу на Фомино воскресенье, все три дюжины, на ломовой телеге, переложив бутылки соломой. В светлице у моих рекрутов собрались Сергей, Никитин и Дятлов с Лаптевым, а сами рекруты сидели по лавкам вдоль стены, умытые, в чистых рубахах, и смотрели на бутылки с тем же подозрением, с каким осенью смотрели на мою печёнку.

— Три дюжины, как обещал, Салтыков! — объявил Голенищев и вышиб первую пробку в потолок. — Пьём все, и рекруты тоже. Они меня обогнали.

Федот выпил свою кружку одним духом, как пил квас, сморщился так, что у него сошлись брови, и долго смотрел в пустое донышко. Я ждал приговора, и Федот меня не подвёл.

— Барский квас. Кислый, а в нос шибает. Ваше благородие, за что ж господа его так любят?

— За то, что дорогой, — ответил я.

Хохотали все, и громче всех сам Голенищев. Отсмеявшись, он поднялся и повернулся к Дятлову, сидевшему рядом со мной.

— Сысоева у меня в роте больше нет, — сказал он. — Подлецов мне хватило. Полковник отдаёт мне тебя в фельдфебели, Дятлов, ежели сам захочешь. Пойдёшь?

Дятлов встал, одёрнул мундир и долго молчал, глядя то на капитана, то на меня.

— Пойду, ваше высокоблагородие. Только котёл у вас будет по-нашему, и печёнку ваши гренадеры есть станут, как миленькие.

Никитин, сидевший напротив, перегнулся ко мне через стол.

— Тринадцать моих пришли честно, Михайло Алексеевич, — шепнул он. — Я их сам считал на заставе.

— Знаю, Алексей. Твои тринадцать меня обогнали.

В следующее воскресенье в слободу приехал Виллие с бумагой. Рекрутов он велел выстроить, прошёл вдоль строя, потрогал у Савки плечо, как трогают холку у лошади, и только тогда повернулся ко мне.

— Государь велел, господин Салтыков, листы ваши переписать в наставление и с мая ввести по всей гвардии. Котёл, печёнка, рыба в посты, бег, канат, баня с мылом и весы по субботам. Деньги на всё даёт военный министр, говорит, что найдёт их в подрядах, которые нынче читает. — Виллие позволил себе улыбнуться. — Подпишет государь наставление при вас, в среду, двадцать девятого.

Про лето я знал больше, чем Виллие мог мне сказать. В июне его поставят директором медицинского департамента Военного министерства, и наставление моё пойдёт через его руки дальше, в армию.

— А мои двадцать? — спросил я.

— Пойдут по ротам, по одному на роту, показывать пример. Вести дело станет Никитин, ему я верю. А вас я у слободы забираю. Своё вы сделали, и ахнули все разом, как вы мне и обещали осенью.

— Моё дело теперь больница.

Сказал я это легко, и только потом, глядя на своих двадцать в строю, почувствовал, как жаль мне отдавать их по ротам.

— Больница и свет для неё, — прибавил я. — Режу я ночью при свечах, Яков Васильевич, а свечи коптят и гаснут на самом нужном месте.

— Свет? — Виллие поднял бровь. — Тогда вам к Петрову, в Академию, на Выборгскую сторону. Он у нас из медных и цинковых кружков добывает огонь, при котором в тёмной зале видно, как днём. В мае я вас сведу.

Про дугу Петрова я помнил ещё по школьному учебнику, и ждать мая мне вдруг стало трудно.

Уезжая, Виллие задержался у коляски, и я заметил, какое серое у него лицо.

— Нездоровы, Яков Васильевич?

— Здоров. Государь нынче мало спит, а с ним и мы. Не спрашивайте меня отчего. Тайна эта не моя.

Расспрашивать его я не стал, но запомнил.

* * *

На Егория вешнего, солдатского святого, мои двадцать в последний раз прошли строем, от слободы по Невскому до самой Лавры. Вёл их Дятлов, а со мной шагал Касьян, мой истопник, с медалью за Очаков на груди. Под Суворовым он хаживал и попросился с нами сам.

В нижней Благовещенской церкви было сумрачно и пахло воском. Суворов лежал у левого клироса под простой плитой с тремя словами, «Здесь лежит Суворов», хотя чинов и орденов у него хватило бы на десяток таких плит. Рекруты сняли шапки, и Дятлов, оглянувшись на меня, вышел вперёд.

— Вот, Александр Васильевич, — доложил он в полный голос, как докладывают на смотру. — Богадельня. Двадцать человек, все живы, все в строю. Сорок вёрст прошли и никого не потеряли.

Касьян перекрестился и вытер глаза рукавом.

У ворот Лавры, где ждал Никитин, чтобы развести моих двадцать по ротам, Антип сунул мне в руку свёрток в чистой тряпице. В ней лежала деревянная ложка с длинным черенком, и на черенке был выжжен бурый крест, такой же, какие я ставил им иодом под обшлагом в Светлую среду.

— Всем миром резали, ваше благородие. Минька выжигал. Вы к нам теперь ходить не станете, так хоть ложкой нас помяните.

— Буду есть ею печёнку, — пообещал я, и Федот у него за спиной захохотал первым.

Никитин увёл их к слободе, а я долго стоял у ворот с ложкой в руке. Осенью Сверчков записал их в покойники, а нынче каждого из двадцати ждала своя рота, и учить её станет он сам. Дальше они пойдут своей дорогой, а меня ждала больница.

* * *

Слово, данное Аксинье, я сдержал ещё в Фомину неделю. Она, бывшая моя больная, а теперь сиделка у Мейера, привела ко мне в Мариинскую двух вдов из графского дома призрения, сказав надзирательнице, что ведёт их к обедне. У обеих шея под кадыком была полной и гудела у меня под пальцами, как гудела зимой у самой Аксиньи, и обеим я начал давать иод в молоке, по капле.

Дней через шесть у старшей, Фёклы, потекло из носа и по щекам пошли мелкие красные прыщики. Иод начал копиться в ней сверх меры, я убавил ей капли вдвое, и прыщики сошли за три дня.

Записку от Хотяинцевой мне принесли в понедельник, двадцать седьмого, надушенную, как всегда.

«Граф Зарайский который день ездит к государыне Марии Фёдоровне. Говорят у неё о вдовах его дома и о каком-то вашем яде. Берегитесь, сударь. А. Х.»

Мавра Лукинична, та самая надзирательница, что запирала Аксинью в чулан, считать, выходит, умела тоже, и Фёклины прыщики граф уже записал мне в долг. Тетрадь, где у меня стояла каждая капля, отданная обеим вдовам, я с того дня носил во внутреннем кармане сюртука.

* * *

В среду, двадцать девятого апреля, Виллие повёз меня в Зимний дворец. Всю дорогу по набережной он молчал, глядя из окна кареты на Неву, по которой ещё шёл последний ладожский лёд.

Перед кабинетом государя, у окна приёмной, я увидел графа Зарайского с папкой под мышкой. Перчатки на нём были новые, серые, и ждал он, как шепнул мне Виллие, своей очереди к государю, с ответом на аракчеевские вопросы о подрядах.

— Любопытно, Михаил Алексеевич. Государыня Мария Фёдоровна тоже желает вас нынче видеть. Я ей обещал, что вы во дворце. Вдовы мои о вас очень тревожатся.

— Передайте государыне, что приду, — ответил я.

Камер-лакей распахнул двери кабинета и назвал моё имя.

Государь стоял у стола, и веки у него, красные ещё на заставе, за три недели припухли, а под глазами залегли круги, какие я видел только у сиделок после ночи над тяжёлым больным. Рядом с ним держал бумаги Аракчеев, сутулый и длинношеий.

Наставление государь читал при мне стоя, водя пальцем по строкам и чуть щурясь, как щурятся близорукие, а потом обмакнул перо и написал поперёк первого листа «Быть по сему».

— На заставе вы могли сказать «проказа», Салтыков. Граф бы не оправился.

— Мог, государь.

— Отчего же не сказали?

— Оттого что проказы у него нет.

— Так просто мне при дворе отвечают нечасто. — Государь посыпал подпись песком.

Аракчеев доложил при мне, что Сысоев показывает на Ипата, а Ипат молчит третью неделю и молчать, похоже, собирается до Покрова.

В эту минуту отворилась боковая дверь, та, что вела во внутренние покои, и в кабинет вошла государыня Елизавета Алексеевна. Узнал я её сразу, по портретам из своего века, белокурую, с большими светлыми глазами. Только на портретах она улыбалась, а нынче лицо у неё было белым от бессонницы.

На руках у неё плакала девочка лет полутора, в белой рубашке до пят, с мокрыми от слёз кудрями. Плакала она хрипло, с подвыванием, голосом, который сел, как садится он у детей после многих часов крика. За государыней вошёл господин в чёрном, с пузырьком в руке, и Виллие возле меня чуть выпрямился.

— Она зовёт вас, — сказала государыня по-французски, и голос у неё сорвался. — Со мной она больше не засыпает.

Государь шагнул к ней, взял дочь на руки и прижал к плечу. Девочка всхлипнула ещё раз и затихла, уткнувшись ему в воротник, и лицом она была повёрнута ко мне. Тут я увидел её левое ухо.

Ухо стояло торчком, отжатое от головы вперёд и книзу, и складки за ним не было вовсе. Её затянуло припухлостью до самого края тёмного кружка, наклеенного девочке за ухом, и кожа вокруг кружка натянулась и блестела. Кружок этот, понял я, был шпанской мушкой, такие в Петербурге ставят за уши половине младенцев, когда у них режутся зубы. Рукав мундира задел ей ухо, и девочка вскрикнула так, что государыня вздрогнула всем телом.

— Что скажете, Крейтон? — спросил государь, не оборачиваясь.

Лейб-медика Крейтона, сухого и длинного шотландца, я до сих пор видел лишь издали.

— Глазные зубы, государь, — ответил Крейтон по-французски. — Глазные режутся у всех тяжелее прочих. Мушка оттянет жар от головы, а на ночь мы дадим ей капель, и она уснёт.

Мушка жжёт одну кожу, и ухо от неё вперёд не выпирает. Отжимает его гной, который давно стоит под кожей, на самой кости, и у младенцев я на своём веку видел это столько раз, что узнал бы с порога.

Антрит, назвал бы я это там. Кость за ухом у младенца тонкая, в яичную скорлупу, и гной, которому из уха больше некуда деться, проедает её и ищет выхода. Наружу, под кожу, он уже вышел. Следующая дорога у него одна, внутрь, к оболочкам мозга, и тогда счёт пойдёт на часы.

А капли у Крейтона, я не сомневался, были опийные, других на ночь младенцам здесь не дают. Опий у детей гасит дыхание, и уснёт эта девочка нынче крепко, так крепко, что до утра никто не заметит, когда она перестанет просыпаться.

— Лизинька, — шепнула государыня и погладила дочь по мокрым кудрям.

И тогда я вспомнил, откуда знаю эту девочку.

В своём веке я однажды зашёл в Лавру, в ту самую Благовещенскую церковь, где неделю назад Дятлов докладывал Суворову про богадельню. Неподалёку от Суворова там лежали под одинаковыми плитами две маленькие дочери Александра Первого, и экскурсовод, пожилая женщина в вязаной кофте, рассказывала нам, что младшая, Елизавета, не дожила до мая всего одного дня.

Государь, когда лекарь стал утешать его и говорить, что государыня ещё молода, ответил ему, по её словам, одной фразой. «Нет, друг мой, Бог не любит моих детей».

Нынче было двадцать девятое апреля, и до мая этой девочке оставались одни сутки.

Государь, всё ещё держа дочь у плеча, повернулся к внутренней двери, и государыня пошла за ним, шепча девочке что-то по-немецки. Я шагнул следом.

— Государь! Позвольте мне взглянуть на великую княжну.

Говорил я громко, только стоял я у него слева, а левым ухом государь слышал плохо ещё с юности, с гатчинских стрельб. Он не обернулся. Зато Крейтон услышал и, посмотрев на меня долгим взглядом поверх своего пузырька, пропустил государя с государыней в дверь и закрыл её за ними сам, мягко, на хорошо смазанных петлях.

Аракчеев смотрел на меня от стола, и по его лицу я понял, что второй раз рта мне в этом кабинете раскрыть не дадут. Виллие тронул меня за локоть.

— Не здесь, господин Салтыков, — сказал он одними губами. — Великую княжну с зимы лечит Крейтон, и государь верит ему, как себе.

В приёмной нас ждал камер-лакей в красной ливрее с орлами на галуне.

— Её величество государыня императрица Мария Фёдоровна изволит требовать к себе лекаря Салтыкова. Немедля.

Граф Зарайский так и не отошёл от окна и разглаживал на левой руке новую перчатку. Встретив мой взгляд, он чуть наклонил голову, и губы его сложились в слово, которое я узнал бы теперь и через всю Неву.

Вдовствующая государыня приходилась этой девочке бабкой. Одна она во всём дворце могла бы велеть Крейтону пустить меня в детскую, и к ней же который день ездил граф с Фёклиными прыщиками и с моим неведомым ядом. Что она думает теперь о лекаре Салтыкове, угадать мне было нетрудно.

Пузырёк свой Крейтон откроет к ночи, и до этой ночи мне надо было попасть в детскую. А дорога туда шла теперь через графа Зарайского.

Он будет мне мешать.

А даже если я смогу обойти все его помехи, мне предстоит нечто непростое.

Я могу изменить историю и спасти дочь государя. Но если мне это не удастся…

Если я допущу хоть одну ошибку, то смерть девочки повесят на меня.

Что ж… Но решение уже принято. Я обязан рискнуть!