Глава 17

— Погоди, Алексей… Если я проиграю не твоим гренадёром, то кому же тогда? — спросил я.

— Подменным, — ответил Никитин и оглянулся на дверь, за которой Настя распоряжалась насчёт самовара. — В пятницу меня отвёл за швальню Сысоев, наш фельдфебель. Спросил, кто из гренадер по моим листам слабее всех. Семерых, говорит, на обратной дороге у Красного кабачка сменим свежими из второй роты, ростом таких же. В шинелях да в грязи их и родная мать не разберёт.

— А те семеро?

— Отсидятся в сарае при кабачке, а к ночи их привезут на телеге. — Никитин сглотнул. — Я спросил, капитан ли так велел. Сысоев засмеялся и сказал, что капитану знать незачем. А нынче утром к нему в казарму приходил лакей. В гранатовой ливрее.

Гранатовые ливреи я видел в Петербурге на запятках у одной-единственной кареты. Граф пари не проигрывает, сказал мне Пантелей, и теперь я знал, как он их выигрывает.

Придут гренадеры на Святой первыми, свежие, в новых сапогах из графской швальни, и государь своими глазами увидит, чего стоят мои лекарские листы. После такого в военном ведомстве меня не стал бы слушать никто, принеси я туда хоть воз гнилых подошв. А граф останется тем, кто обул гвардию, которую не сумела обогнать лекарская богадельня.

— Голенищев знает? — спросил я.

— Не знаю. — Никитин мял бахрому на скатерти. — Капитан со мной только про сапоги и толкует, хвастает, что у его гренадер подошва на сто вёрст. А Сысоев у нас артельные деньги держит, через него в роте всё и делается.

— Донесёшь, выходит, на Сысоева, и капитана опозоришь.

— А он, может, и не знает ничего. Смолчу, и ваши проиграют. Я ведь честно хотел, Михайло Алексеевич…

Честный он был, мой первый ученик, и честность эта мучила его сейчас сильнее, чем мучила бы иного подлость. Обогнать меня Никитин хотел по моим же листам, своим умом и своими гренадерами, и выигрыш, купленный на графские деньги, был ему горше любого проигрыша.

— Знаю, — сказал я и налил ему остывшего чаю. — Доносить не будем. И молчать тоже не будем.

— Как же так?

— Пометим.

Донеси мы сейчас, Сысоев отопрётся, лакея в гранатовом никто не сыщет, и граф придумает другое, чего я уже не увижу. Подмену надо было поймать при государе, с поличным, так, чтобы ни один граф на свете не написал потом про неё хорошей бумаги.

— На старте мы с тобой пройдём оба строя и смажем всем сорока руки рыжим спиртом, — продолжал я. — Скажем, от цыпок. Густо, на запястье, под обшлагом, где не сотрётся, и до вечера его не отмоешь. У кого на финише метки не окажется, тот на старте не стоял.

Никитин медленно поднял на меня глаза, и бахрома под его пальцами наконец отпустила.

— А ежели Сысоев заметит?

— Пусть замечает. Сергею ни слова, он горячий, полезет к Голенищеву драться. И капитану ни слова, покуда сами не увидим, знал он или нет.

Настя внесла самовар, посмотрела на меня, потом на Никитина и поставила самовар на стол с таким стуком, что подпрыгнула крышка.

— Опять вы что-то затеяли, — сказала она.

— Затеяли, — признался я. — Расскажу на Пасху.

— На Пасху вы мне всё расскажете, а я до Пасхи изведусь.

Проводив Никитина, я ещё долго сидел над остывшим самоваром. Сысоев был не дурак, раз граф выбрал именно его, и метку он заметить мог. На этот случай мне требовалось кое-что ещё, и назавтра Лемке на Мещанской получит от меня заказ, над которым опять снимет очки.

* * *

Великий пост мои двадцать солдат встретили горохом. Лаптев, наш кашевар, варил его с конопляным маслом, луком и сушёными грибами, и Федот всякий вечер справлялся у меня, не позабыл ли я про Благовещение.

— Рыбу-то дадут, барин?

— Дадут. На Благовещение и на Вербное.

— Тогда доживу, — вздыхал Федот и шёл за добавкой.

К середине поста Лаптев наловчился толочь горох с луком в такую похлёбку, что Дятлов при мне просил добавки наравне с рекрутами, а Минька прибавил за Великий пост ещё два фунта и уверял, что на горохе вся сила и сидит.

Лемке выслушал мой заказ, снял очки и долго протирал их платком.

— Бумагу в крахмал? Полосками? — переспросил он. — Герр Салтыков, вы собрались на Святой кого-то красить?

— Хочу узнать, кто красился не моей краской.

— Mein Gott. — Лемке водрузил очки на нос. — С вами, герр Салтыков, я скоро сам начну синеть.

Полсотни полосок, вымоченных в клейстере и высушенных у печки, он принёс мне на третий день в вощёном пакете, и что я собираюсь с ними делать, так от меня и не добился.

Казённые сапоги швальня привезла в Вербное воскресенье, двадцать пар на две колодки, по мерке, как граф и обещал. Одну пару я распорол ланцетом при Дятлове, и подошва оказалась честной, в два слоя хорошей кожи. Там, где его могли проверить, граф не жульничал. Сапоги, однако, были новые и жёсткие, и неделю на разнос я употребил по-старинному. Рекруты наливали в них тёплой воды и ходили так до вечера, пока кожа не высыхала прямо на ноге. На ночь её мазали салом.

— Так у нас старики в полку и разнашивали, — одобрил Дятлов. — Только я думал, лекаря про это не знают.

Аксинья к Благовещению ходила по женскому отделению в белом переднике. Мейер взял её сиделкой, и больные слушались её лучше иных служителей. Пульс у неё, правда, снова подрос до ста шести, железа привыкала к иоду, как я и ждал, и разговор с этой железой у меня был ещё не кончен.

— Бабы наши из дома призрения спрашивают, барин, — сказала она мне однажды, понизив голос. — Не возьмёте ли и их посмотреть. Там у двоих шея, как у меня была.

— Возьму, — пообещал я. — Только сперва Святая.

Пасхальную заутреню мы с Настей стояли в полковом соборе, среди преображенцев, и, когда после полуночи грянуло «Христос воскресе», я поймал через толпу взгляд Сергея. Всю ночь мой шурин сиял и знать не знал, что рассказал мне Никитин в Прощёное воскресенье.

Разговлялись мы дома, на рассвете. Устинья с вечера напекла куличей, Касьян выкрасил луковой шелухой целую корзину яиц, а Пантелей, впервые за сорок лет встречавший праздник не в чужой людской, объявлял всякого, кто приходил с поздравлением, так, что у меня в буфете звенели рюмки.

Про Сысоева и про метки я рассказал Насте, как и обещал, за пасхальным столом, вполголоса, пока Пантелей гремел в передней. Она выслушала меня, не перебивая, и долго крутила в пальцах крашеное яйцо.

— Тогда я поеду смотреть, — сказала она наконец. — Хотяинцева звала меня к себе на помост, а я всё не решалась. А бумажки Лемке зачем?

— Увидите на заставе, — ответил я.

Андрей привёз вольную к обеду. Читать её вслух я позвал всю людскую, и Пантелей слушал стоя, прижимая к груди руку с дробью в обшлаге, а на словах «отпускается вечно на волю» сел прямо на ларь в передней.

— Куда ж мне теперь, барин? — спросил он, как спрашивал в январе у графского подъезда.

— Куда хочешь. А хочешь, оставайся у нас, за жалованье.

— Останусь, — сказал Пантелей и вытер глаза. — Только уж вы мне позвольте и дальше гостей объявлять.

Уже в дверях Андрей задержал меня за рукав.

— Министр про Владимир больше не спрашивает, — сказал он вполголоса. — А граф у него на той неделе был. Ждёт, видно, твоей Святой.

Во вторник я столкнулся с Голенищевым у полковой канцелярии. Капитан был весел, румян и пах одеколоном.

— Шампанское уже во льду, Салтыков! — крикнул он мне через плац. — Только пить его будем мы!

Я помахал ему в ответ. Знал ли он про Сысоева, по его голосу понять было нельзя, и от этого мне было не по себе.

* * *

На Святой неделе колокола над Петербургом звонили с утра до ночи, звонить в эти дни мог всякий, кто влезет на колокольню, и в Светлую среду к Нарвской заставе я шёл под такой перезвон, что не слышал собственных шагов. У заставы собралось столько народу, что Дятлову пришлось отгонять от моего строя баб с куличами. Гренадеры Голенищева выстроились рядом, рослые, сытые, в тех самых новых сапогах, и сам Голенищев, покручивая ус, обходил своих и всякого хлопал по плечу.

Мы с Никитиным пошли вдоль обоих строёв с кистями и банкой рыжего спирта.

— Это ещё что за помазание? — захохотал Голенищев.

— От цыпок, — ответил я. — К вечеру ветром руки разъест до крови, а так не тронет.

— Мажь, лекарь, мажь. Авось быстрей побегут.

Каждому из сорока я положил на запястье под обшлагом густой бурый крест в три слоя и каждому велел обшлага не задирать. Сысоев, фельдфебель гренадер, плотный, с рыжими бакенбардами до самых губ, не сводил глаз с моей кисти, и я понял, что о метках он задумается ещё до Стрельны.

— А пошто под обшлагом, ваше благородие? — спросил Сысоев, подставляя руку последним. — Цыпки-то на пальцах бывают.

— Там не сотрётся, — ответил я.

Государя ждали к финишу, а моих провожал цесаревич. Он объехал оба строя и привстал в стременах.

— Сорок вёрст, до Стрельны и назад! — крикнул он. — Кто отстанет, тот проиграл, и подбирать отставших я не стану. С Богом!

Шли мы по Петергофской дороге на Стрельну, где у Константина Павловича был свой дворец и где он сам собирался ждать нас на повороте. Апрель стоял сырой, снег на обочинах осел и почернел, колеи налились талой водой, и с залива тянуло таким ветром, что к пятой версте у меня закоченели пальцы.

Гренадеры ушли вперёд сразу. Мои держали свой шаг, тот самый, который мы с Дятловым отмеряли с осени по часам, и к десятой версте гренадерский строй виднелся мне только серым пятном у дальнего поворота.

— Догнать бы, ваше благородие, — сказал Антип.

— Не догонять, — ответил я. — Держать шаг. Сорок вёрст выигрывает кровь, а кровь у вас теперь своя.

У ворот стрельнинского дворца цесаревич встретил нас верхом, с адъютантами, и посмотрел на часы, а потом на меня.

— Отстаёте, лекарь. Гренадеры полчаса как прошли.

— До сороковой версты ещё далеко.

— Поглядим, — сказал он, как говорил осенью в слободе.

Ступни у своих двадцати я осмотрел тут же, на бревне у ворот. Ни одного пузыря новые сапоги не натёрли, разношенные на мокрой ноге, они сидели на рекрутах как свои, и Дятлов, глядя на это, довольно огладил ус. Мои переобулись в сухие онучи, выпили по кружке медовой воды с солью, и, отдохнув свои четверть часа, мы повернули назад, к городу.

Красный кабачок, старый трактир, где ещё матушка Екатерина когда-то останавливалась по дороге в Петергоф, стоял у самой дороги, и во дворе его, за низким забором, я увидел их. Семеро в гренадерских шинелях, мокрые по пояс, курили у сарая, и один из них, скуластый, с перебитым носом, по субботам вставал на весы рядом с моим Антипом. Меня он узнал тоже и поспешно отвернулся к стене.

— Ваше благородие, — прохрипел у меня за плечом Дятлов. — Это ж гренадеры. Наши, с весов.

— Вижу, — ответил я. — Молчи и шагай.

Остановить всё можно было тут же, у забора. Только тогда Сысоев объявил бы, что люди его отстали по нужде, лакея графского никто бы не видел, и граф только пожал бы плечами. Поэтому шага мы не сбавили, и я не сказал ни слова.

На тридцать второй версте у Федота свело икру. Он сел прямо в грязь, белый от боли, и я растянул ему ногу, задрав носок к колену, и сунул в рот щепоть соли.

Через минуту он уже ковылял, а ещё через пять догнал своих, и Минька, услышав, что Федот снова в строю, затянул песню. Последние вёрсты мои двадцать прошли под неё, и к заставе, по моим часам, мы подходили с отставанием всего в четверть часа.

* * *

Гренадерам хлопали ещё до того, как мы подошли, и я услышал это за версту. Когда мои вошли в толпу у заставы, гренадеры уже выстроились перед шатром, свежие, бодрые, а Голенищев сиял так, что на него больно было смотреть.

Государь в простом мундире ждал у шатра, рядом с ним Аракчеев, новый военный министр, сутулый и длинношеий, и Виллие, государев лейб-медик. Граф Зарайский держался за плечом у Аракчеева и, наклонившись к Хотяинцевой, что-то сказал ей, и по губам я прочёл его любимое слово.

Подменных я узнал сразу, ещё от края толпы. Семь лиц в гренадерском строю я ни разу не видел у наших субботних весов, и стояли эти семеро прямее и суше прочих, хотя им полагалось бы валиться с ног.

На помосте для дам сидели Хотяинцева со своей книжкой, вдова Веженская и Настя, а Лемке, которого я позвал смотреть, ждал внизу, у самого помоста. Кто-то в толпе крикнул, что богадельня пришла, и над заставой захохотали, только смех этот был уже совсем другим, чем осенью в слободе. Дятлов остановил моих перед шатром, всех двадцать, грязных по колено, и цесаревич подъехал к Савке и наклонился к нему с седла.

— Ну что, крепче всех?

— Крепче, ваше высочество! — гаркнул Савка.

Государь обернулся к Виллие.

— Это те самые, которых ваш Сверчков записал в покойники?

— Те самые, государь.

— Вот вам и ответ, Яков Васильевич, — сказал государь. — А я в Тильзите думал, что его нет.

— Ну что, Салтыков! — крикнул мне Голенищев через головы. — Шампанское-то наше!

Пришёл он и правда первым, и это видела вся застава. Только счёт наш ещё не был кончен, и я шагнул вперёд.

— Позвольте, государь, осмотреть руки у гренадер. Утром я пометил всех сорока, и у кого метки нет, тот на старте не стоял.

Государь поднял бровь и кивнул. Улыбаться граф перестал, и я заметил это первым.

Гренадеры по команде Голенищева задрали обшлага. Бурые кресты стояли на всех двадцати запястьях, и в толпе засмеялись надо мной.

— У всех есть, лекарь! — крикнул цесаревич.

— Есть. Да не у всех моя.

Сысоев, выходит, заметил метки ещё на старте, как я и ждал, и у кабачка подкрасил своих подменных. Чем подкрасил, я догадывался, табачным соком из кисета, и на глаз разницы было не разобрать.

Я достал пакет Лемке и обмакнул первую полоску в кружку с водой. Восемь часов прошло с тех пор, как я положил кресты, ветер и пот могли сделать своё, и, прикладывая полоску к руке ближнего гренадера, я на миг испугался, что иод уже выветрился. Полоска сразу посинела до черноты. Вторая тоже, и третья. На восьмом гренадере полоска осталась бурой, и гренадер этот, один из тех семерых, отдёрнул руку.

Всего бурых полосок вышло семь. Иод на крахмале синеет, а табачный сок нет, и этой пробе Лемке выучился у меня ещё в январе. Сам он, стоя у помоста, снял очки и забыл их надеть. Государь подошёл ближе и посмотрел на бурые полоски сам, и я увидел, как у него побелели скулы.

— Это не мои, — выговорил Голенищев, глядя на семерых, и лицо у него стало кирпичным. — Не мои это люди, государь.

Он медленно повернулся к Сысоеву.

— Ты, значит, мою роту продал? — спросил он так тихо, что у меня по спине прошёл холод.

Сысоев рухнул на колени раньше, чем цесаревич успел до него доехать.

— Не губите, ваше высочество! Человек в гранатовой ливрее деньги давал, вот как перед Богом!

Он ткнул пальцем через плечо, и я, вместе со всей заставой, обернулся к графской карете. На запятках её торчали два лакея в гранатовом сукне.

— Фельдфебеля ко мне, — сказал Аракчеев, не повышая голоса, и двое его адъютантов подхватили Сысоева под руки.

— А те семеро сидят в сарае у Красного кабачка, государь, — сказал Никитин. — Я видел, как их туда завели.

Сергей, протолкавшийся к шатру, гаркнул на всю заставу, что кто отстал, тот и проиграл, а у гренадер отстали семеро, и сгрёб меня в охапку, забыв, что стоит перед государем.

— Выиграли, Михайло! — орал он мне в ухо. — Дюжина наша!

Голенищев подошёл ко мне сам, грузно, глядя в землю.

— Шампанское за мной, Салтыков. Дюжина по уговору, дюжина за мазь и ещё одна за то, что не дали мне выиграть подлостью.

Никитину я пожал руку при всех, и он, красный до ушей, впервые за весь день улыбнулся по-настоящему. Хотяинцева уже строчила в своей книжке, а вдова Веженская, поймав мой взгляд, показала мне на пальцах свои десять рублей.

Граф Зарайский не сдвинулся с места и в лице не переменился.

— Гранатовое сукно в Петербурге носит не один мой дом, государь, — сказал он ровным голосом. — А подлецу всякий лакей сгодится.

— Разберёмся, граф, — сказал Аракчеев, глядя куда-то мимо него. — Я и подряды ваши почитаю, все до одного.

— Семь пар ваших подошв, граф, просидели полдороги в сарае, — сказал я. — Подписывать мне нечего.

— Сегодня у всех руки смотрят, — процедил цесаревич, соскакивая с седла. — Покажите и вы свои, граф!

Отступить граф не успел. Цесаревич ухватил его за левую руку и на моих глазах рванул перчатку так, что затрещал шов. Под перчаткой открылась кисть, серая от чешуи, в плотных красных бляшках с трещинами, и ногти на ней были изъедены мелкими ямками, как напёрстки.

— Проказа! — взвизгнули на помосте.

Толпа отхлынула от графа разом. Дамы попятились, Хотяинцева уронила свою книжку, и даже Аракчеев отступил на шаг у меня на глазах. Настя прижала ладонь к губам. Государь долго смотрел на графскую руку и только потом перевёл взгляд на меня.

— Салтыков, вы лекарь, — сказал государь. — Это проказа?

Что это такое, я понял с первого взгляда и понял так же верно, как в январе понял Аксиньину железу. Проказа тут была ни при чём. Иглу эта рука почувствует, кожа под чешуёй живая, и заразы в ней нет ни на волос.

Граф смотрел на меня своими светлыми глазами, в которых не было ни страха, ни просьбы, и сказал одними губами, так тихо, что расслышал его только я.

— Не вздумайте меня жалеть, Михаил Алексеевич.

Одного моего слова хватило бы, чтобы графа не стало. Прокажённому не ведать ни Комиссариатом, ни Опекунским советом, его не пустят ни ко двору, ни к сиротам, и через месяц он будет доживать свой век в Шуе, при своих кожевнях, и ни одна рука в Петербурге ему больше не подастся. Вдовы на Петербургской стороне вздохнут, Андрея никто не сошлёт во Владимир, Пестерева некому будет прикрывать, и воевать с графом мне не придётся ни года, ни дня.

Я вспомнил чулан, в котором запирали вдову, и сорок крестиков под благодарственным адресом в графской передней, и старика, которого за одну каплю вина отправляли скоблить мездру в ледяной воде. Ради них одно неправдивое слово показалось мне вдруг совсем малой ценой.

Да и не за одних вдов мне было страшно. Граф, переживший сегодняшний день, станет приходить уже за моими, за Андреем, за Мариинской, за Настей, и приходить так, как приходил до сих пор, тихо, с бумагами и счётами, когда никакого государя рядом не будет.

За обе свои жизни я не назвал больному чужой болезни ни разу. Я говорил людям и такую правду, от которой они плакали у меня в кабинете, говорил её родне в больничных коридорах и не жалел о том. Только ещё никогда от единственного моего слова не зависело столько чужих судеб сразу.

Солги я сейчас, и я стану считать людей, как считает он. Граф ведь тоже не ворует, граф считает. А скажи я правду, и Зарайский останется на своём месте. Позор этот он переживёт, на то он и граф, а сегодняшнего дня не простит мне никогда, и всё, что у него есть, Комиссариат, Опекунский совет, вдовы, подряды, он повернёт против меня, злее и хитрее прежнего.

Государь ждал ответа, и вся застава ждала его вместе с ним. А я впервые в жизни не знал, какое из двух слов стоит сказать.

Ведь от слова моего зависели судьбы.

В том числе и моя.