Глава 16

Болезнь эту в моём веке называли диффузным токсическим зобом, а в разговоре чаще Базедовой болезнью. Ирландцу Грейвсу, чьим именем её назовут англичане, сейчас было одиннадцать лет, немцу Базедову восемь, и до книг, где их имена поставят рядом, оставалось ещё лет тридцать. Я же за прежнюю свою жизнь перевидал таких больных десятки и узнавал их с порога.

Щитовидная железа, что сидит у человека на горле под кадыком, вдруг начинает гнать в кровь свой сок сверх всякой меры, и тело горит день и ночь, как печь с открытой вьюшкой. Сердце у такого больного колотится даже во сне, руки дрожат, на морозе его прошибает пот, и ест он за троих, а всё равно тает. Глаза у него лезут вперёд и смотрят не мигая, с той самой белой полосой над радужкой, которую я заметил у Аксиньи с первого взгляда. Хлеб с кухни она таскала оттуда же. Голод грыз её изнутри, и никакая миска его не утоляла.

— Железа у неё на горле разыгралась, Карл Фёдорович, — ответил я Мейеру. — Вот здесь, под кадыком. Анатомы зовут её щитовидной.

— Glandula thyreoidea. — Мейер сдвинул очки на лоб. — Знаю такую, голубчик. Только на что она человеку, не знает никто.

— Она у человека вроде вьюшки в печи. Пока прикрыта, тело греется ровно. А у Аксиньи вьюшку сорвало, и печь топится день и ночь, сколько дров ни подкладывай. Оттого ей жарко в мороз, оттого сердце скачет и руки трясутся.

— Так я не порченая, барин? — спросила Аксинья с койки.

— Не порченая. Больная, а больных лечат.

Сиделке я велел кормить её пять раз на дню, мясом, молоком и хлебом, сколько попросит, койку отодвинуть от печи и окна не закрывать. Кологривов, старейший лекарь нашей больницы, всё это время стоял в дверях и слушал, а тут вошёл и встал у койки.

— Воля ваша, сударь, а сердце у неё скачет оттого, что крови в ней лишку, — сказал он. — Отворить жилу, унции четыре, не больше, и сердцу сразу станет легче.

— Малое кровопускание, голубчик, — осторожно поддержал его Мейер. — В Вене при сердцебиениях…

— Да сколько ж можно, господа!

Сказал я это громче, чем хотел, и сиделка у окна выронила полотенце. Только остановиться я уже не мог.

— Который год я воюю с этим ланцетом, а вы всё продолжаете со мной спорить! Ну разве ж я вас хоть раз обманывал? Ефрем Данилыч, ваш собственный напор я держу корнем и травой, и который месяц вы ходите по палатам на своих ногах. Много я вам за это время крови пустил?

— Ни капли, — буркнул Кологривов.

— Вы мои листы читали сами, — повернулся я к Мейеру. — У кого по весне выживает больше, у меня или у тех, кто держит ланцет наготове?

— У вас, голубчик, — признал Мейер.

— Кровь у неё сейчас вроде воды в котле, под которым развели слишком большой огонь. Отольёте воду, и огня от этого меньше не станет. Сердце погонит остаток ещё быстрее и к ночи сорвётся вскачь так, что его уже никто не удержит.

Кологривов посмотрел на Аксинью, потом на меня и потёр седую щёку.

— Не обманывали, — сказал он. — Ни разу, сударь. Оттого я на вас и злюсь. Ладно, ланцета своего у этой койки я доставать не стану. Да и у прочих теперь подумаю, прежде чем достать.

— А я и не спорил вовсе, — обиделся Мейер. — Я только сомнение высказал.

— Сомневайтесь на здоровье, Карл Фёдорович. Только жилу ей не трогайте.

Не успел я отойти от койки, как в коридоре застучали каблуки. В палату вошла дородная женщина в лисьем салопе, со связкой ключей у пояса, а за ней служитель, который, видно, не посмел её остановить. Аксинья вжалась в подушку, и пульс, который я как раз держал у неё на запястье, прыгнул у меня под пальцами.

— Мавра Лукинична, надзирательница дома призрения, — назвалась женщина и, не поклонившись, сунула Мейеру бумагу. — За вдовой Петровой. Велено вернуть в дом.

— Вчера вы сами просили её принять, сударыня, — удивился Мейер.

— Вчера просила, а нынче передумали.

— Кто передумал? — спросил я.

— Граф Леонтий Павлович. Вдова казённая, к дому приписана, и лечить её, сударь, есть кому и у нас.

— Кому? Тому, кто запирал её в чулан?

— Так она хлеб таскала! — Мавра Лукинична поджала губы. — Её не лечить, её сечь надо было, да граф милостив.

— Хлеб она таскала от болезни. Она голодала при полной миске, сударыня, и розгой такой голод не выбьешь. — Я встал так, чтобы загородить собой койку. — Вдова Петрова больна и останется здесь, покуда я не поставлю её на ноги.

— Больная в моём отделении, сударыня, — прибавил Мейер и вернул ей бумагу, даже не развернув. — Прошу.

— Его сиятельство узнает.

— Непременно узнает, — согласился я. — Передайте ему заодно, что больных в чулан не сажают.

Каблуки простучали по коридору обратно, и Аксинья вцепилась мне в рукав.

— Не отдадите, барин?

— Не отдам.

Ещё вчера дом призрения сам просил Мариинскую принять «одержимую», а нынче граф требовал её назад. Узнал он, выходит, к какому лекарю она попала, и вдова, которая видела его дом изнутри, понадобилась ему подальше от меня.

Пульс у неё улёгся только минут через десять, и то я насчитал сто двадцать восемь. Сердце, которое бьётся так день и ночь, долго не выдерживает, и знал я это лучше, чем мне хотелось бы.

Средство, что люди достанут из золы морской травы через три года, Аксинье требовалось сейчас. Зато мне было известно, где оно лежит уже нынче, в любой порядочной аптеке, под пылью и под чужим именем. Из Мариинской я поехал прямо на Мещанскую, к Лемке.

* * *

Адам Васильевич Лемке, стоял за прилавком сам. Что мне нужно, я сказал ему прямо с порога, и он снял очки.

— Spongia usta? — переспросил он. — Жжёная губка? От зоба?

— От зоба.

— Фунта два найдётся, с прошлого века стоит. — Лемке пожал плечами. — Только её, герр Салтыков, старухи пьют. Вы же сами над такими снадобьями смеётесь.

— Над этим не смеюсь. Старухи знают, что губка помогает, только не знают отчего. А я знаю.

— Отчего же?

— В морской губке сидит одно вещество, и в морской траве тоже. Железа на горле им питается, и если дать его вдоволь, она на время смиряется. Только в губке его щепоть, да и то пополам с углём и солью. Надо выгнать его чистым.

— Как?

— Так же, как мы с вами гнали хлор для белильной извести. Помните? Купоросное масло и чёрный марганец. Только вместо соли нальём в реторту рассол из губки.

— Хлор ваш вышел зелёный и душил так, что я до сих пор помню. — Лемке надел очки обратно. — А тут что выйдет?

— Фиолетовый пар. Тоже ядовитый, так что окно откроем загодя.

Губку мы вываривали в котле с полудня, и чёрная гуща долго не отдавала воде своё. Отвар я процедил через холст, потом через бумагу и поставил выпаривать в широкой фарфоровой чашке. К ночи по краям полезла белая соль, обыкновенная, морская, Лемке выбирал её ложкой, и на дне оставалось всё меньше густого бурого рассола. В нём-то и сидело то, что мне было нужно.

Около полуночи рассол пошёл в реторту, на горсть чёрного марганца. Горлышко её я опустил в колбу, обложенную снегом с подоконника, Лемке тонкой струйкой влил купоросного масла, и я сам подставил под реторту спиртовую лампу.

Сперва в реторте только зашипело. Потом над рассолом поднялся густой пар цвета фиалки на просвет и медленно пополз по стеклу к горлышку. На холодных стенках колбы он оседал крошечными чешуйками, чёрными, с металлическим блеском, и чешуек этих становилось у меня на глазах всё больше.

— Mein Gott, — прошептал Лемке. — Veilchenblau…

— Иод, — сказал я. — По-гречески «фиалковый». Так его и назовём.

— Jod, — повторил Лемке по-своему и закашлялся.

Окно я распахнул настежь, и мороз ворвался в аптеку белым паром. В Париже это вещество найдёт в одиннадцатом году селитровар Куртуа, случайно, когда перельёт купоросного масла в золу морской травы, а имя ему дадут двумя годами позже, и будет оно то же самое. Мы с Лемке нашли его нарочно, «на коленке», как скажут лет через двести, в аптеке на Мещанской, в ночь на субботу.

Лемке всё не верил своим глазам, и я его понимал. Он сварил на спиртовке ложку крахмального клейстера и бросил туда крупинку из колбы. Клейстер посинел, как чернила, сразу и весь.

— Пить его так нельзя, — сказал я, когда Лемке отдышался. — В воде он не тает. Зато тает в том самом рассоле, из которого вышел.

Щепоть чешуек я растворил в остатке рассола, и вышли тёмно-бурые капли.

— Аксинье по три капли в молоке, утром, в обед и на ночь, — распорядился я. — А остальное разведём в винном спирте.

— Зачем в спирте?

— Для ран. Известь чистит руки, а этот рыжий спирт вычистит рану. Смажешь края перед швом, и гноиться она будет куда реже.

К рассвету из двух фунтов губки у нас вышло меньше золотника чёрных чешуек. Лемке взвесил их на аптечных весах и вздохнул, а я уже знал, что он скажет.

— Губку везут из Леванта, герр Салтыков. С турками война, с англичанами тоже. Другой такой банки вы в Петербурге не сыщете.

— Тогда возьмём морскую траву. Ваши архангельские купцы, что возят нам тресковый жир, пусть привезут сушёной морской капусты, какую едят поморы.

— Раньше лета не привезут.

— Значит, к лету. А до лета обойдём все немецкие аптеки и выберем губку, сколько есть.

— Это надо писать, — сказал Лемке, глядя на колбу. — В Берлин, в журнал! Новое вещество, вы понимаете? Об этом заговорят…

— Напишем, — пообещал я. — Сперва пусть Аксинья уснёт.

Капли я увёз в Мариинскую к утреннему обходу, и первую ложку молока Аксинья выпила при мне, морщась от ржавого вкуса.

* * *

Старик Пантелей прожил у нас неделю, и за эту неделю мой дом на Кирочной узнал, что такое графская выучка. Гостей старик объявлял так, как объявляли их у графа, через три залы, хотя зала у нас была одна, а передняя тесная. За обедом он стоял у меня за стулом и садиться отказывался наотрез, а Настю упорно звал «ваше сиятельство».

— Я не сиятельство, Пантелей, — смеялась Настя. — Я Анастасия Петровна.

— Слушаю, ваше сиятельство, — кланялся старик.

В среду он объявил моего брата.

— Господин Салтыков, Андрей Алексеевич! — прогремело в передней так, что Устинья на кухне уронила половник.

Андрей, вошедший следом, долго стряхивал снег с воротника.

— У графа он, видно, через три залы кричал, — сказал он наконец.

Шутил мой старший брат редко, раза два в год, и эту шутку я запомнил. Купчую на Пантелея он выправил за три дня, вольную обещал к Пасхе, а уходя, уже в шубе, сказал вполголоса, что министр спрашивал его, не хочет ли он во Владимир, губернским прокурором.

— И что ты ответил? — спросил я.

— Что подумаю. У нас в министерстве это значит нет. Пока.

Вечером я усадил Пантелея к столу.

— Налей-ка мне чаю.

Чашка у него в руке зазвенела о блюдце, ещё не доехав до самовара, и половину он расплескал мне на скатерть. Старик побелел так же, как тогда у графа.

— Вытяни руки, — велел я. — Теперь пальцем до носа. Медленно.

Палец дрожал мелко и ровно, а у самого носа заходил сильнее. Голова у старика тоже чуть кивала, и сам он этого, по-моему, не замечал.

— У отца твоего руки тряслись?

— Было, барин. И у деда. Деда за это из буфетчиков в конюхи перевели.

— А после рюмки?

Пантелей покраснел до корней седых волос.

— После рюмки рука как новая, — признался он шёпотом. — Его сиятельство за это меня и гнал. Думал, пью.

В моём веке это называли эссенциальным тремором, дрожью наследственной и для жизни не опасной. Таблетки от неё были, а здесь у меня таблеток не было, и вина старику я прописывать не собирался. Тяжёлую руку дрожь качает меньше, чем лёгкую, и на этом я решил сыграть.

— Свинцовой дроби фунт, — сказал я Насте. — И кожаный обшлаг, чтобы застёгивался на запястье.

— Дробь-то зачем?

— Чтобы рука стала тяжелее.

Шить Настя вызвалась сама, Дуняша держала ей свечу, и к ночи мне принесли обшлаг, тугой и тяжёлый, с медной пряжкой.

Наутро Пантелей застегнул его на правой руке, прижал, как я велел, локоть к боку и взял чайник обеими руками. Вся людская стояла в дверях, Мартын даже шапку снял. Чашку старик налил до краёв и не пролил ни капли.

Потом он поставил чайник, повернулся ко мне и потянулся к моей руке. У крепостных так было заведено испокон веку, и в графском доме, надо думать, руку целовали за всякую милость. Только в моём доме этого не делал никто, с первого дня, и руку я убрал раньше, чем старик успел наклониться.

— Это лишнее, Пантелей. Лучше налей барыне.

— Слушаю, ваше сиятельство, — сказал старик Насте, и слёзы у него текли прямо в бороду.

Вечером он сам постучал ко мне в кабинет.

— Грех на хозяина говорить, барин, — начал он, глядя в пол.

— Он тебе больше не хозяин.

— И то верно. — Старик помолчал. — Про ваше пари с графом, барин, вся людская толкует. Так вы знайте. Граф пари не проигрывает. Сорок лет я при нём, и ни разу такого не видал. Ежели он ставит при людях, стало быть, уже знает, чем кончится.

Пари, которое граф объявил у себя в гостиной, я до этой минуты считал своей победой. Выходило, что граф его уже выиграл, только я пока не видел как.

* * *

К Сретенью пациентка Аксинья спала по ночам. Пульс ей Гришка, который с зимы учился у Терентия в Мариинской, считал при мне по часам и записывал мелом на дощечке у койки, и цифры на этой дощечке ползли вниз, со ста тридцати двух до девяноста шести. Окно закрыли на десятый день, а к Масленой она прибавила пять фунтов, перестала теребить одеяло и начала шутить.

В понедельник, в первый день Масленой, у её койки остановился Кологривов.

— Простите меня, батюшка, — сказала ему Аксинья. — Я вас в первый день старым ежом обозвала. При всех.

— Ёж и есть, — проворчал Кологривов. — Колюсь. — Он покосился на дощечку. — Девяносто шесть, сударь?

— Девяносто шесть.

— Иод ваш, значит. — Старик покачал головой. — А мой учитель губкой зоб лечил всю жизнь и сам не знал, что лечит.

— А глаза мои, барин? — спросила Аксинья. — Бабы в доме говорили, я ими сглазить могу.

— Глаза такими и останутся, может, на годы, — ответил я. — Зато сердце своё ты теперь слышать перестанешь.

Знал я и другое. Через месяц, а то и раньше, железа привыкнет к иоду и снова возьмётся за своё, и тогда мне придётся думать дальше. Только месяц у Аксиньи теперь был, и за этот месяц она должна была окрепнуть.

Пильщика с Выборгской стороны, распоровшего себе ладонь, я шил в пятницу, и края раны перед швом смазал рыжим иодным спиртом. Кологривов тогда хмыкнул и отвернулся, а нынче сам размотал повязку. Шов лежал сухой и чистый, кожа у стежков едва розовела, и гноя не было ни капли.

— Мажете, как маляр забор, сударь, — проворчал Кологривов. — А гноя нет. Пузырёк мне дадите?

— Дам. Только мажьте края, в саму рану его лить нельзя.

Числа Робеку я отнёс в тот же день, как и обещал, к Масленой. Робек, наш главный лекарь, читал два моих листа, водя пальцем по строкам. На первом стояли раны за декабрь, при старом порядке, на втором за четыре недели с тех пор, как у дверей мужской палаты повесили кран. В декабре из сорока ран у нас гноилась каждая третья, а с краном каждая девятая.

— Это я пошлю в Опекунский совет, — сказал Робек и сложил листы вчетверо. — Его сиятельство считает, во что ему обходится ваша растирка. Пусть сосчитает заодно, во что обходились похороны.

* * *

Цесаревич Константин Павлович, брат государя, приехал в слободу в широкий четверг ещё затемно, верхом на сером жеребце, и по его лицу я сразу увидел, что спуску нам не будет. Двадцать вёрст в полной амуниции он обещал провести моих рекрутов сам ещё осенью, и отстань хоть один, мою, как он выражался, богадельню разогнали бы к вечеру.

— Слыхали, лекарь? — Он придержал жеребца прямо передо мной. — В воскресенье наши перешли шведскую границу. Войны не объявляли, Буксгевден пошёл по снегу, и шведы бегут.

— Дай Бог, чтобы бежали и дальше.

— Бог даст. А вы тут, говорят, блины печёте.

Война — это прежде всего подряды, сказал при мне граф Зарайский у себя за обедом. Подряды у него, выходит, начались в воскресенье.

Зарабатывает он на войнах. И мне это не нравится.

Я получаю гроши за лечение людей, а он наживается на их смертях. Как иначе к этому относиться? И дело ведь даже не в деньгах.

Дело в том, что мы занимаемся кардинально разными вещами.

Ранец цесаревич велел развязать у Федота, крайнего в строю. Видно, ждал, что своим дохлякам я облегчил ношу. Ранец оказался полон по уставу, а поверх рубах лежал свёрток в чистом полотенце, и маслом от него пахло на всю слободу.

— Блины, — ответил Федот, вытянувшись. — Солдатке обещал, на Масленую. За зуб.

— За какой зуб?

— За мой. Она его заговаривала, а барин пломбу ставил.

Великий князь посмотрел на Федота, потом на меня, и угол рта у него дёрнулся.

— Сам и понесёшь, — решил он. — Двадцать вёрст. Лишний фунт тебе за обещание.

Повёл он нас по Шлиссельбургскому тракту, до поворотного столба и назад, и ехал рядом со строем сам, не обгоняя и не отставая. Тракт в широкий четверг гулял вовсю. Навстречу летели расписные сани с бубенцами, у заставы торговали сбитнем и горячими блинами, с ледяных гор на Неве визжали девки, а какой-то купец в бобровой шапке встал в санях и долго махал нам вслед штофом. Минька затянул песню ещё у заставы, рекруты подхватили, и под песню первые десять вёрст я прошёл рядом с ними, не заметив.

У поворотного столба цесаревич дал привал. Дятлов развёл людей по местам так, что мне не пришлось сказать ни слова, и рекруты переобулись в сухие онучи, хлебнули тёплого сбитня из фляг и снова встали в строй раньше, чем вышло время. Цесаревич смотрел на это с седла, сдвинув брови, и молчал.

На семнадцатой версте я увидел, что Минька посерел. Ноги он ещё переставлял, только ружьё у него на плече начало клониться, и песня, которую он вёл всю дорогу, оборвалась на полуслове.

Антип, самый рослый из моих, шагал за ним. Он молча снял с Миньки ружьё, вскинул себе на другое плечо и пошёл дальше с двумя, а я сунул Миньке в рот кусок сахару из кармана.

Цесаревич подъехал к Антипу вплотную.

— Чужое ружьё несёшь?

— Так про ружья, ваше высочество, вы ничего не сказывали, — ответил Антип, не сбиваясь с шага. — Сказывали, чтобы люди не отставали.

Константин Павлович хмыкнул, придержал жеребца и до самой слободы ехал позади строя. Я видел, как он смотрит Антипу в спину.

В слободу мы вошли перед обедом. Акулина, солдатка из-за полковой бани, ждала моих рекрутов у ворот со сбитнем, в праздничном платке, и Федот, едва Дятлов скомандовал «вольно», вывалил ей в руки свой свёрток.

— Сколько унесёшь, говорил? — Акулина прижала свёрток к груди. — Так я и унесу!

Строй цесаревич сосчитал сам, тыча пальцем в каждого.

— Двадцать, — сказал он. — Богадельню вашу не разгоню, лекарь. До Пасхи.

Ответить я не успел. К воротам слободы подкатила карета на полозьях, с гранатовыми ливреями на запятках, и из неё неторопливо вышел граф Зарайский, который ведал Комиссариатом и обувал всю армию. Высокий и сухой, в тонких серых перчатках, он поклонился цесаревичу, а мне только кивнул.

— Двадцать из двадцати, — проговорил он тихо. — Любопытно.

Минька в эту минуту качнулся в строю и ухватился за плечо Савки, и я заметил, каким взглядом проводил его граф. Так смотрят на треснувшую тарелку.

— Этого, по-моему, в гарнизон, — заметил он цесаревичу. — Гвардии слабые ни к чему.

— Дошёл, значит, гвардеец, — отрезал великий князь. — Не вам, граф, моих солдат считать.

Граф улыбнулся одними губами и опустил светлые глаза на ноги рекрутов.

— Сапоги у них, однако, не по форме. Гренадеры на Святой пойдут перед государем в казённых, а эти в частных, от какого-то кожевника. Государь спросит, отчего гвардия обута вразнобой.

Цесаревич побагровел, глядя на сапоги моих рекрутов, и я понял, что спорить он сейчас станет с одним мной.

— Что за сапоги, лекарь?

— По ноге, ваше высочество. На две колодки, правую и левую. В казённых, что шьют на одну колодку, у меня осенью полкоманды хромало.

— Швальня сошьёт им казённые по мерке, на две колодки, — сказал граф. — Я распорядился ещё в понедельник. Мерку снимут завтра.

— Слышали? — Цесаревич хлопнул перчаткой по ладони. — По мерке. Чего вам ещё?

— Времени. Новый сапог надо разносить, а гренадеры свои носят с января.

— Швальня нынче шьёт на всю гвардию, к смотру, — мягко ответил граф. — Раньше Вербного не поспеет.

— Значит, к Вербному. За неделю разносят. — Константин Павлович развернул жеребца. — На Святой все в казённом, и точка.

— Любопытно будет посмотреть, господин Салтыков, — сказал мне граф на прощание и сел в карету.

Дятлов сплюнул в снег, когда карета скрылась за углом, и я его понял. Дело было вовсе не в форме. Сапоги моим рекрутам шил кожевник вдовы Веженской, тот самый честный мастер, которого Пестерев с графской помощью оттёр от казённых подрядов. Приди мои на Святой первыми, государь спросил бы, чьи на них сапоги, и кто-нибудь непременно назвал бы ему этого мастера.

Распорядился граф ещё в понедельник, когда не знал даже, дойдут ли мои двадцать вёрст. Считал он наперёд, как и говорил Пантелей. И теперь на Святой неделе мои двадцать пойдут сорок вёрст в сапогах, сшитых по графскому слову и полученных за неделю до забега, а что окажется у этих сапог внутри подошвы, знал один граф. Отменить этого я не мог, по крайней мере сегодня.

* * *

В Прощёное воскресенье Настя пришла ко мне в кабинет ещё до обедни и поклонилась в пояс.

— Простите меня, Михайло Алексеевич, ежели чем обидела.

— Бог простит. — Я встал и поклонился ей так же. — И вы меня простите.

— А вас-то за что?

— За двести рублей. Я взял их из хозяйственных денег на Пантелея и вас не спросил.

— Это я вам простила в тот день, когда он налил мне чаю и не пролил, — засмеялась Настя.

После обедни прощения у нас просила вся людская. Шли по старшинству в доме, и первым, звякнув очаковской медалью, опустился на колени Касьян, наш истопник, за ним Мартын, Устинья, Дуняша и Гришка. Всякому мы с Настей отвечали, как положено, «Бог простит, и вы нас простите», и всякому я кланялся в ответ.

Пантелей подошёл последним, опустился на колени и, когда я поклонился ему в ответ, так и остался стоять на коленях, глядя на меня снизу.

— Сорок лет я у графа прощения просил, барин, — выговорил он. — А граф у нас ни разу. Принимал поклоны да шёл к обеду.

К вечеру Устинья выскоблила песком все горшки и сковороды, Касьян вынес на мороз масленичные остатки, и в доме у меня запахло щёлоком и мытыми полами, как пахнет только перед постом.

Никитин пришёл, когда уже звонили к вечерне. Мой первый ученик, который вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам, поклонился Насте, потом мне, попросил прощения, как положено, и чаю я налил ему сам.

— Бог простит, Алексей. Мне тебя прощать не за что. Мои двадцать в четверг дошли все, слыхал?

— Весь полк про то слыхал, и про блины тоже.

Он улыбнулся, только улыбка вышла короткой. Чай он взял, а пить не стал, глядел в чашку, и пальцы его мяли бахрому на скатерти. Так он мялся ещё в Мариинской у постели больного, когда родне надо было сказать дурное, и повадку эту я узнал сразу.

— Говори, — сказал я.

Никитин отставил чашку.

— Я ведь вас обогнать хочу, Михайло Алексеевич. Честно, по вашим же листам, чтобы на сороковой версте мои гренадеры пришли первыми, а вы мне потом сами руку пожали. — Он поднял на меня глаза. — Только боюсь, ваши на Святой проиграют. И проиграют они не моим гренадерам. Беда вас ждёт, господин Салтыков. Потому я и пришёл…