Глава 15

Решение я принял быстро.

— Поеду, — сказал я.

Настя ждала другого ответа, это было видно по тому, как она сжала губы.

— Откажусь, он решит, что я испугался, — продолжал я. — Граф прислал подарок с приглашением, значит, ему от меня что-то нужно. Узнать, что именно, лучше у него за столом, чем потом из его бумаг.

— За одним столом с человеком, который делает солдатских вдов?

— За одним столом лучше видно, чем он ест.

— И чем кормит, — сказала Настя и отодвинула от себя ящик с английским мылом.

Я взял брусок, повертел его на свету и положил обратно. Вернуть подарок значило бросить графу перчатку на пять недель раньше, чем я к этому готов, а оставить его у себя значило войти в должники. Третий путь я нашёл, пока держал его в руке, и он мне понравился.

— Отдарюсь, — сказал я. — Подарок за подарок, и никто никому не должен.

— Чем? Английского мыла у нас нет.

— У нас есть своё. К среде Евсей сварит первую партию на казанском сале, с клеймом нашего Общества. Английское я отвезу в Мариинскую сиделкам, а графу отвезу наше. Пусть моет руки тем, чем их моют у меня в больнице.

Настя засмеялась впервые за вечер.

— Он вам этого не простит.

— Прощать он мне и так ничего не собирается. Зато в долгу у него я не буду, и это он поймёт первым.

— Тогда я поеду с вами.

— Вас не звали.

— Значит, я буду сидеть дома и не спать, — сказала Настя. — И выдумаю про этого графа такое, что вам и не снилось.

— Выдумывайте, — разрешил я. — Только записывайте, а в четверг вечером сверим, кто из нас угадал больше.

Она покачала головой, но уже улыбалась.

— И ничего у него не ешьте первым. Пусть сперва он.

Дуняша, первую неделю служившая у нас вместо Глаши, внесла самовар и так старательно не глядела на ящик красного дерева, что я догадался: о графском подарке знает уже вся людская. Мартын, по её словам, весь вечер ворчал у ворот, что таких ливрей на нашей улице отродясь не видали.

Ящик с английским мылом я в тот же вечер велел Гришке отнести в сени, подальше от свечей и от Настиных глаз. Пахло оно розмарином, и запах этот, как я заметил, ей не нравился с той минуты, как она прочла карточку.

* * *

Обоз Николая Мироныча с казанским салом пришёл во вторник, и в среду утром Евсей отдал мне первую партию мягкого мыла, в котором оставил сладость. На каждом бруске стояло клеймо нашего Общества. Ящик для графа я забрал у него сам и с этим ящиком поехал в Преображенскую слободу, где меня ждали мои рекруты.

Федот встретил меня у светлицы и потёр запястье о шинель.

— Постояльцев мы выселили, ваше благородие, — доложил он. — А память о них осталась. Чешется.

— Неделю ещё почешется, — ответил я. — Клеща нет, а кожа его помнит. Мажь салом и не чеши до крови.

К полудню из гренадерской роты явился Никитин, мой первый ученик, что вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам. С ним пришли трое гренадер, и все трое чесались на ходу. Дятлов поглядел на них и только хмыкнул.

— Я ж говорил, — сказал он мне вполголоса. — Баня-то одна.

— Голенищев кланяется, — объявил Никитин, усмехаясь. — Велел передать, что за мазь заплатит шампанским. Ежели к Святой неделе проиграет.

— А ежели выиграет?

— Тогда, говорит, скажет спасибо, а шампанское выпьет сам.

Мазь я отдал, а потом спросил Дятлова, сколько прошли в воскресенье.

— Четырнадцать вёрст, с ранцами и ружьями. Отставших не было, Минька всю дорогу пел.

Считать я умел и сам. До Масленой, когда цесаревич Константин Павлович обещал сам повести моих рекрутов на двадцать вёрст в полной амуниции, оставалось три недели с половиной. Отстанет хоть один, и он разгонит мою, как он выразился, богадельню. До Святой недели, когда при государе мои пойдут сорок вёрст наперегонки с гренадерами Голенищева, оставалось почти три месяца.

— Полпуда, которых осенью недоставало им до положенного веса, мои добрали к Крещению, — сказал я Никитину, пока мы смотрели, как рекруты строятся. — На перекладине подтягиваются по шесть-семь раз, Антип двенадцать. Пудовую гирю выжимают все, кроме Миньки.

— А версту?

— Бегают на треть быстрее, чем в октябре. На двадцать вёрст к Масленой выйдем, ежели каждое воскресенье прибавлять по две. Запаса у нас нет никакого.

Никитин задумчиво поскрёб подбородок.

— На сорока верстах вес не главное. Ноги главное. Мои гренадеры и тяжелее ваших, и злее. А сапоги им на днях выдали новые.

— Посреди года? — переспросил я.

— Из полковой швальни, на новой подошве. Я сам ножом ковырял, крепкая.

Я попросил ближнего гренадера разуться и повертел его сапог в руках. Подошва была толстая, прошитая в два ряда, и кожа на ней пахла свежим дёгтем, как пахнет только новая партия. Каблук был подбит гвоздями, и ни одной трещины на сгибе я не нашёл.

— Новые сапоги для гвардии посреди зимы, за месяц до смотра у цесаревича, — сказал я, возвращая гренадеру сапог. — Кто-то в Комиссариате очень заторопился.

— Вам виднее, — пожал плечами Никитин. — Мне главное, что подошва крепкая.

Я вспомнил распоротой сапог, который всё ещё лежит у меня дома. И сразу догадался, кто позаботился о новой поставке.

— Значит, будем беречь ноги, — сказал я. — Дятлов, сколько у тебя в прошлом походе отстало из-за ног?

— Под Пултуском? Треть роты. Кто ноги стёр, кто подошву в глине оставил.

— С нынешнего дня ноги моют каждый вечер, дегтярным мылом, и сушат. Перед маршем мажут салом, онучи берут две пары и меняют на привале. И на каждом привале я смотрю ступни у всех.

— Ноги у солдата казённые, ваше благородие. Их по уставу не моют.

— А онучи по уставу стирают?

— Как же, по субботам.

— Вот и стирайте вместе с ногами.

Федот за спиной у Дятлова прыснул, а унтер побагровел, но всё, что я сказал, записал в свою артельную книгу, и, судя по тому, как он нажимал на перо, спорить со мной дальше не собирался.

Ступни я в тот же день осмотрел у всех двадцати. У Антипа на пятке набухал пузырь от вчерашних вёрст, и я проколол его у края иглой, окунутой в спирт, и кожу оставил на месте. У Савки ноги оказались чище, чем у иного барина. Савка покраснел и признался, что моет их с самой осени, потому что мать в письме велела.

Оставшиеся три недели я пересчитал по дороге домой ещё раз. Если не помешают ни мороз, ни новая чесотка, на двадцать вёрст мы выйдем, а о сорока я буду думать после.

* * *

Дом графа Зарайского стоял на Английской набережной, и гранатовые ливреи я узнал ещё у подъезда. В передней, над лестницей, висел большой портрет вдовствующей государыни, а под ним, в золочёной раме, благодарственный адрес от вдов графского дома призрения, переписанный набело писарем, с сорока крестиками вместо подписей.

Повесил его граф так, чтобы мимо не прошёл ни один гость, и я, разумеется, тоже не прошёл. В зале было жарко натоплено и пахло оранжерейными цветами, хотя за окнами мело так, что Невы не было видно.

Граф вышел мне навстречу сам. Был он высок и сух, лет сорока пяти, гладко выбрит, с очень светлыми, почти прозрачными глазами, в генеральском мундире с одной лишь звездой. Руки его обтягивали тонкие серые перчатки, и снимать их он, как и на Иордани, не стал.

— Рад видеть, господин Салтыков, — сказал он тихо, и в зале смолкли, чтобы его расслышать. — Позвольте представить вас моим гостям.

Гостей, кроме меня, было двое. Анна Гавриловна Хотяинцева, фрейлина и хозяйка той самой книжки ставок, кивнула мне из кресла, как старому знакомому. Второго я узнал не сразу. Павел Игнатьевич Сабуров из Опекунского совета, которому барон Бутурлин когда-то замолвил за меня словечко, когда я просился в Мариинскую. Постарел, но смотрел на меня всё так же въедливо, цепляясь глазами к каждой пуговице.

За столом граф говорил мало, а слушали его все. Я заметил, что и лакеи подают ему, не дыша, и подливают вино, едва он взглянет на бокал. Хотяинцева спросила, правда ли, что скоро пойдём на шведа.

— Пойдём, сударыня, — ответил граф. — Шведский король упрям, а упрямство в наше время обходится дорого. Война прежде всего подряды. Кто ведёт подряды, тот и наводит порядок.

— Новый министр, говорят, всякую бумагу читает сам, — осторожно заметил Сабуров.

— Пусть читает. — Граф пригубил вино. — Мы напишем ему хорошие бумаги.

Новым министром был Аракчеев. Его поставили над военным ведомством три дня назад, и о том, как он не терпит воров в подрядах, в полку у Сергея уже шептались. Об Аракчееве граф отозвался спокойно. И я это отметил.

Зарайский — вор, и мне это известно. Но Аракчеева он всё же не боится.

Потом граф повернулся ко мне.

— Великая княжна Анна Павловна, сказывают, засыпает с вашей узорницей. Государыня Мария Фёдоровна спрашивала меня, кто вы такой. Я сказал, что человек любопытный.

После стерляди лакеи обнесли гостей полоскательными чашками, и у края каждой лежал брусок того самого английского мыла. Хозяин к своей чашке не притронулся. Руки он держал на коленях, под скатертью, и за весь обед я так и не увидел их на столе дольше, чем нужно, чтобы взять бокал.

Я кивнул лакею, и тот внёс за мной ящик.

— Ваше мыло, граф, я отдал сиделкам Мариинской, — сказал я. — Им чистые руки нужнее, чем мне. А это вам от нашего Общества. Таким мылом у нас в больнице моют руки.

Хотяинцева расхохоталась так, что уронила лорнет. Сабуров поперхнулся вином и закашлялся, глядя на меня с ужасом. Граф взял брусок пальцами в перчатке, поднёс его к лицу и понюхал, не сводя с меня глаз.

— Салом пахнет. Казанским, — проговорил он. — Отчего же не шуйским, господин Салтыков? Шуйское ближе.

— Шуйское мне не по карману, — ответил я.

— Любопытно.

Кусок он положил обратно в ящик так, как кладут дохлую мышь, и вытер пальцы о салфетку. Про шуйское сало, выходит, он знал тоже. От меня до Евсея было два двора, от Евсея до Пестерева один, а от Пестерева до графа и того меньше.

Старый лакей, наливавший графу рейнвейн, дрогнул рукой, и на скатерть у графского прибора упала одна капля. Лакей побелел. Хозяин даже не взглянул на него, и от этого мне стало не по себе сильнее, чем от крика.

— Сорок лет ты в моём доме служишь, Пантелей, и всё дрожишь, — сказал он тихо. — Завтра поедешь в Шую, на кожевню. Мездру скоблить. Там руки у всех крепкие.

За столом стало так тихо, что я услышал, как за окном метёт по набережной. Хотяинцева уставилась в тарелку, Сабуров достал платок и вытер лоб. Старик стоял с бутылкой в руках и не мог её поставить.

Дрожь у старика, я видел это с первой перемены блюд, была мелкой и ровной и усиливалась, когда рука тянулась к бокалу. Так дрожат от болезни, и никакая кожевня её не лечит. Старика, который сорок лет носил графу вино, мездра и ледяная вода уморят к весне.

— Руки у него дрожат от болезни, граф, — сказал я. — Небрежность тут ни при чём.

— Любопытно. Значит, на кожевне он заодно и вылечится. Там болеть некогда.

— Продайте его мне.

Граф медленно повернул ко мне свои светлые глаза.

— Вам? Старика, который не может налить вина?

— Мне нужен служитель в больницу. А вино я и сам себе налью.

— Двести рублей, — назвал граф.

Покупать человека мне было противно до тошноты. Только другого способа увезти Пантелея из этого дома у меня не было. Вольную ему Андрей напишет и сам, графа об этом никто спрашивать не станет.

— Завтра пришлю, — сказал я.

Дорого, и оно того не стоит. Я это понимал. Однако сидеть в доме своего потенциального противника и спокойно наблюдать за тем, как он издевается над больным человеком, я себе позволить не мог.

— Лекарь, который покупает себе больных. — Граф улыбнулся одними губами. — Ступай, Пантелей. Ты больше не мой.

Старик поставил наконец бутылку, поклонился мне в пояс и вышел, держась за стену. Хотяинцева до конца обеда не сказала графу ни слова. Со мной она, когда подали ананасы из графской оранжереи, заговорила подчёркнуто громко, и я понял, что в её книжке у графа отныне свой счёт.

Теперь мне было ясно, отчего Андрей говорил о нём вполголоса даже у себя в кабинете. Граф не кричал, не грозил и не поднимал руки. Он просто решал, сколько стоит человек, и говорил это вслух, при гостях, тем же голосом, каким хвалил стерлядь.

* * *

После обеда Зарайский увёл меня к себе в кабинет. На стене висели ружья, на столе лежали счёты из слоновой кости, и костяшки на них стояли вразнобой, на середине какого-то счёта. Он сел за стол и тронул костяшку пальцем в перчатке.

— Пестерев, — позвал он, не повышая голоса.

Из-за портьеры вышел человек, которого я ни разу не видел, но узнал сразу. Кряжистый, лет пятидесяти, в немецком сюртуке и с бородой, подстриженной клином. Руки он держал по швам, большие, в рыжих пятнах от дубильного отвара.

— Покажи господину лекарю новую подошву.

Пестерев поставил передо мной сапог.

— Распорите, Михаил Алексеевич, — сказал граф. — Ланцет у вас, я слышал, всегда при себе.

Ланцет у меня и правда был при себе. Подошва разошлась туго, и внутри у неё лежала честная кожа, плотная, в два слоя. Ни бумаги, ни обрезков там не было.

— Сапог, что вы распороли перед Рождеством, был из старой партии, — продолжал граф. — Мастера, что его шил, Пестерев выгнал. Гвардию к Масленой переобули. Ловко вышло, правда?

Он уже всё знает.

— Швальня донесла? — спросил я.

— Швальня отчитывается Комиссариату за каждую пару, — граф пожал плечами. — Одна пара в декабре ушла из неё на лекаря Салтыкова. Остальное я сосчитал сам.

Новые сапоги на гренадерах Никитина и были его ответом на мой распоротый сапог.

— Поклонись господину лекарю, Пестерев, — велел граф.

Пестерев поклонился.

— Ниже.

Он поклонился ниже, и шея у него налилась кровью до самого ворота.

— Ступай.

У двери Пестерев обернулся и посмотрел на меня так, что я запомнил этот взгляд. Рукавица, сказал мне тогда Андрей. Так мой старший брат назвал Пестерева.

Нынче я своими глазами увидел, как рука обращается со своей рукавицей.

Граф откинулся в кресле, и перчатка на левой руке на миг сползла с запястья. Под ней мелькнуло что-то серое и шершавое, похожее на чешую. Он тут же натянул перчатку, даже не взглянув на руку, и сделал это так привычно, что я понял, как часто ему приходится это делать.

— Теперь о деле, — сказал он. — Детская комната ваша в больнице будет. Растирку вашу и кран, что жмут локтем, заведём во всех домах Опекунского совета, на мои деньги. А вы напишете для Военной коллегии короткое мнение. Что новые сапоги прочны и здоровью рекрутов не вредят. Подпишетесь своим именем. До Масленой. — Он сдвинул на счётах костяшку. — Растирка ваша обходится больнице в четыре рубля с полтиной в неделю на палату.

— Это вам Фома Игнатьевич написал? — спросил я.

— Ваш смотритель отчитывается Опекунскому совету, как ему и положено. — Граф улыбнулся. — А Опекунский совет, Михаил Алексеевич, это я.

Шпиона у меня в больнице, выходит, не было. Был смотритель, который честно исполнял свою службу, и граф, который читал всё, что пишут честные смотрители.

До Масленой, значит, до того, как новый военный министр сунет нос в подряды. Моё имя под таким отзывом, имя лекаря, который сам распорол гнилой сапог, прикрыло бы Пестерева от любой ревизии надёжнее всякой взятки.

— А если я не подпишу, комнаты не будет? — спросил я.

— Опекунский совет дело долгое, — ответил граф. — Бумаги в нём ходят годами.

— И вдовам вашим на Петербургской стороне тоже нужны бумаги?

— Вдова стоит мне сорок копеек в месяц, господин Салтыков. А молится за меня даром, и государыня её молитвы слышит. Дешевле этого в Петербурге ничего не купишь.

— А солдат?

— Казне он стоит в год меньше моего рысака, и казна знает это не хуже меня. — Граф сдвинул на счётах одну костяшку. — Я не ворую, Михаил Алексеевич. Я считаю.

Спорить с ним было бесполезно, и я не стал. Отказать прямо значило похоронить детскую комнату. Подписать значило отдать своё имя Пестереву. Оставался третий путь, и граф сам открыл его передо мной, когда похвастался новыми сапогами.

— Подпишу, — сказал я. — На Святой неделе. Гренадеры Голенищева пойдут при государе сорок вёрст в ваших новых сапогах, а мои рекруты в своих. Выдержат ваши подошвы сорок вёрст, подпишу всё, что принесёте.

— Если не выдержат?

— Тогда и подписывать будет нечего.

Граф долго разглядывал меня светлыми глазами, и пальцы его лежали на счётах неподвижно.

— Любопытно, — сказал он наконец и поднялся. — Пойдёмте к дамам. Такое пари грех держать в кабинете.

В гостиной он объявил его сам.

— Анна Гавриловна, раскройте вашу книжку. Мой гость ставит на то, что мои подошвы не дойдут при государе до сороковой версты.

— Записываю! — Хотяинцева уже раскрывала книжку. — И ставлю на рекрутов десять рублей.

Сабуров побледнел так, что я на всякий случай поглядел, есть ли в комнате стул поближе к нему. Зарайский улыбался. Объявить пари при свидетелях он мог только в одном случае, если был уверен, что гвардейские подошвы выдержат. Свою рукавицу к Святой неделе он вычистит добела, а на сколько партий её хватит, было уже другим вопросом.

Провожал меня граф сам, до самой передней.

— Кланяйтесь брату, — сказал он, пока лакей подавал мне шубу. — Андрей Алексеевич, говорят, у министра юстиции на лучшем счету. Такие люди нужны в губерниях, я так министру и сказал.

Шуба у меня на плечах стала вдруг тяжёлой. Он поклонился и ушёл в зал, и в передней остались только я и Сабуров, который надевал калоши и всё не попадал в них ногой.

— Не играйте с ним, — шепнул он, не поднимая глаз. — Вы его не знаете.

— Узнаю, Павел Игнатьевич.

У подъезда, рядом с моими санями, стоял Пантелей с узелком в руках и в старом тулупе поверх ливреи.

— Барин, — сказал он. — Мне куда же теперь?

— Ко мне, Пантелей. Садись.

Всю дорогу старик молчал, держал узелок на коленях обеими дрожащими руками и всё оглядывался назад, на графский дом. Заговорил он со мной только у Литейной.

— Я ведь, барин, сорок лет ему вино наливал. И ни разу не пролил, пока руки не затряслись.

— Знаю, — ответил я. — Руки твои мы полечим. А вольную тебе к Пасхе выправит мой брат.

Пантелей отвернулся и вытер глаза рукавом тулупа.

Андрей был прав. Граф сосчитал всех, и меня, и моих рекрутов, и моего брата. Не сосчитал он одного старика, который сидел теперь у меня в санях и всё никак не мог поверить, что едет не в Шую.

Настя не спала, как и обещала. Листок с её догадками лежал рядом на столике, и, выслушав меня, она развернула его и показала мне первую строчку. «Ест в перчатках».

— Угадала, — признал я.

— Это я сразу поняла, ещё по карточке, — сказала Настя. — Кто пишет такими крючками, тот и рук своих никому не показывает.

Про руки графа я ей ничего не сказал. То, что мелькнуло у него под перчаткой, мне самому сперва надо было понять.

* * *

Наутро Мейер встретил меня у дверей женского отделения и молча подал мне записку.

— Голубчик, поглядите мою новенькую, — сказал он, пока я читал. — Привезли вчера из дома призрения солдатских вдов, с Петербургской стороны. Надзирательница пишет, что она одержима.

«Вдова рядового Аксинья Петрова, двадцати трёх лет. Ворует хлеб с кухни, по ночам не спит, бранится, трясётся и тает. Отчитывали, не помогло. Просим принять».

Дом призрения на Петербургской стороне был тот самый, за который государыня ставила графа всем в пример. По сорок копеек в месяц на душу, вспомнил я вчерашний кабинет и костяные графские счёты.

Мейер подвёл меня к её койке и отступил на шаг, как отступал всегда, когда хотел видеть, что я замечу первым.

Аксинья сидела на койке у окна, и окно, единственное во всём отделении, было открыто настежь. На дворе стоял мороз, а на лбу её блестел пот. Глаза её, большие и блестящие, смотрели на меня широко, не мигая, и над тёмным кружком зрачка виднелась белая полоса, которой у здорового человека там не бывает.

— Жарко ей, — пояснила сиделка. — Велит окно отворять, а все кругом мёрзнут.

— С каких пор так? — спросил я Аксинью.

— С осени, барин. Как мужа под Фридландом убили. — Она теребила край одеяла, и пальцы у неё не знали покоя ни минуты. — Есть всё время хочу. Хлеба дадите?

— Дадим. Сердце ночью колотится?

— Стучит, хоть вставай да беги. Я и вставала, а надзирательница за это меня в чулане запирала.

Кологривов, заглянувший на голоса, выслушал её из дверей и покачал головой.

— Тоска у неё вдовья, сударь. Кровь пустить да на хлеб и воду, и вся одержимость выйдет.

— Сил у неё и так не осталось, Ефрем Данилыч, — ответил я. — Кровь пускать не станем.

Пульс я сосчитал по часам.

— Сто тридцать два, Карл Фёдорович, — сказал я. — У женщины, которая никуда не бежала и даже не вставала.

— У чахоточных бывает и больше, голубчик.

Вместо ответа я положил ей на вытянутые пальцы лист бумаги, и он мелко задрожал, хотя она изо всех сил старалась держать руку ровно. Кожа у неё была горячая и влажная, а под рубахой выпирали ключицы.

Под Фридландом я стоял за перевязочным столом с утра до ночи, и полк её мужа, может статься, проходил через мои руки. Теперь его вдова сидела передо мной, и её мне надо было вылечить.

Я встал у неё за спиной и положил пальцы ей на шею, пониже кадыка. Шея в этом месте была полнее, чем следует, мягкая на ощупь, и под пальцами там мелко, едва уловимо гудело, как гудит пчелиный улей, если приложить к нему ладонь.

— Глотни, Аксинья.

Она глотнула, и то, что было у меня под пальцами, поднялось вместе с горлом и опустилось обратно.

— Так, значит, не чахотка? — тихо спросил Мейер у меня за плечом.

— Нет.

— Кормить её, сколько попросит, Карл Фёдорович, — сказал я, отнимая руки. — Окно не закрывать. Надзирательницу к ней не пускать.

— Да что же это такое, голубчик?

Назвать эту болезнь Мейеру я не мог. Я знал её так хорошо, что узнал бы с порога, по одним глазам. В этом веке у неё не было даже имени.

А единственное средство, которое могло ей помочь, люди достанут из золы морских водорослей только через три года.

Но я знаю, как ей помочь даже здесь. В далёком девятнадцатом веке.