Глава 14

— Граф Зарайский, — одними губами сказал Андрей. — Леонтий Павлович.

На набережной он не прибавил больше ни слова, только кивнул на мои сани и велел ехать к нему, на Сергиевскую. Настю мы завезли домой по дороге. Прощаясь, она сжала мне пальцы и ни о чём не спросила.

Елизавета Карловна, жена брата, напоила нас чаем и увела Алёшу спать, а Андрей затворил за ней дверь кабинета. Сперва он, как всегда, выровнял по краю стопку бумаг на столе, и пока он возился, я ещё раз прошёл в уме всю цепочку, с самой осени.

Осенью вдова Веженская отдала мне сундуки покойного мужа. Тридцать лет Веженский принимал для казны кожу и сапожный товар и у одного подрядчика, кожевника Пестерева, браковал половину партий, год за годом. Пестерев жаловался на него в Сенат, Комиссариат, который одевает и обувает армию, вступился за подрядчика, и брак отменили. Веженского не стало, честного кожевника, которому покойный верил, оттёрли от подрядов, и подошву на гвардию с тех пор ставил один Пестерев.

Что это за подошва, я увидел своими глазами перед Рождеством, когда распорол казённый сапог при кожевнике вдовы. Меж двух тонких слоёв кожи там лежали обрезки и бумага на вару. Завёрнутый в рогожу, сапог этот ждал у меня дома своего часа.

На Масленой в слободу приедет великий князь Константин Павлович, который сам обещал провести моих рекрутов, и за гнилую подошву в гвардии он вынет из подрядчика душу собственноручно. Не хватало мне одного звена. Кто в Комиссариате читает бумаги Пестерева раньше Сената и всякий раз решает их в его пользу, Андрей обещал узнать.

— Вольную Глаше я записывал в палате сам, ты помнишь, — начал брат. — Пока писарь искал мне книгу, я полистал старые. В книге за девяносто седьмой год стоит вольная крепостному человеку Пестереву. Отпустил его граф Леонтий Павлович Зарайский, владимирский помещик, Шуйского уезда.

— Крепостному? — переспросил я.

— Крепостному. А пять лет назад, когда Пестерев судился с Веженским, Комиссариат прислал в Сенат отзыв в его пользу. — Андрей вынул из стола лист и положил его передо мной. — Это я списал из дела. Подписан отзыв присутствием, как положено, а писан рукой графского секретаря. Руку эту я знаю, все письма графа к нам идут ею же. Погляди на «д».

Хвост у буквы «д» загибался вниз крючком, и я понял, что спутать эту руку с чужой уже не смогу.

— В Военной коллегии граф ведает Комиссариатом, — продолжал Андрей. — Торги на кожу и подошву для гвардии решает его экспедиция, и нынешней осенью она опять отдала подряд Пестереву. Кожа идёт с графских вотчин, деньги графские, а на вывеске купец. Пестерев для графа то же, что рукавица для руки, Михайло. Грязь берёт рукавица, рука остаётся чистой.

Я вспомнил набережную, соболью шубу и приятный низкий голос, которым он дважды сказал мне «любопытно». Перчатки на нём были тонкие, цвета сливок, совсем не по крещенскому морозу, и снимать их, подавая мне руку, он не стал.

— Что он за человек? — спросил я.

Андрей помолчал, подбирая слова.

— Генерал-лейтенант, член Военной коллегии. Почётный опекун в Опекунском совете, а Опекунский совет, Михайло, это правление над твоей Мариинской. На свои деньги держит на Петербургской стороне дом призрения для солдатских вдов, и государыня Мария Фёдоровна ставит его всем в пример. — Брат взял перо и тут же положил его обратно. — Говорит тихо, так что вся зала молчит, чтобы расслышать. Перчаток при людях не снимает никогда, даже бумаги в Сенате листает в перчатках. А ещё у нас про него говорят, что ежели граф сказал тебе «любопытно», значит, он тебя уже сосчитал. Сколько ты должен, кому кланяешься, чем живёшь.

Солдатских вдов. Под Пултуском, в декабрьской грязи, я видел, как подошвы оставались в глине и полки шли дальше в одних онучах, и чем это кончалось на морозе, я тоже видел. Граф, выходит, сам делал вдов и сам же их кормил, и за второе ему кланялся весь Петербург.

И всё это во времена, когда закончилась одна война с Францией, а через несколько лет начнётся новая, куда более тяжёлая…

— Сапог я всё равно положу великому князю в руки, — сказал я.

— Клади. — Андрей кивнул. — Пестерева он свалит, а графа не тронет. Граф сдаст Пестерева сам, первым, и тебе же скажет спасибо за бдительность. Только до Масленой ни слова, Михайло. Ни Сергею, ни барону.

— А тебе что будет, ежели он узнает?

Брат пожал плечами, и вышло это у него почти весело.

— Канцелярия министра юстиции листала его бумаги. После такого мне служить не дадут нигде, даже в Тобольске. — Он помолчал. — И ещё одно. Говорят, к военному ведомству на днях поставят Аракчеева. Тот воров не терпит, и граф знает это лучше нас с тобой. Стало быть, ему теперь надо спешить.

Я смотрел на крючок у «д» и думал, что сапог свалит Пестерева, а граф отдаст его первым, чтобы уберечь себя. Дотянуться до самого графа можно было только по нити, которая вела бы к нему, и такой нити у меня пока не было.

— Ни одна бумага из твоего стола ко мне больше не придёт, — сказал я. — Что надо, я найду сам. А ты сиди тихо и выравнивай свои стопки.

Андрей впервые за вечер улыбнулся.

Настя ждала меня, не ложась, и сидела в шали при одной свече. Прятать от неё я ничего не стал и рассказал всё, от вольной до крючка у «д». Она слушала, не перебивая, и только под конец поправила шаль на плечах.

— На набережной он долго на вас смотрел, — сказала она. — Бояться он вас не боится. Он вас приценивал.

* * *

В среду Штосс приехал в Мариинскую сам, чего прежде не делал ни разу, и положил передо мной на стол раскрытую тетрадь.

— С Рождества больница берёт у нашего двора хлорной извести вдвое меньше, Михайло Алексеевич, — сказал он и почесал переносицу пером. — Больных у вас зимой прибыло, а извести убыло. Стало быть, у вас теперь вдвое чище или вдвое грязнее?

Морозы должны были поднять расход, и меня это кольнуло сразу. На утреннем обходе ответ нашёлся сам. У плотника с Охты, которому Мейер в пятницу зашил распоротое топором предплечье, покраснел шов, и краснота от крайнего стежка уже ползла к локтю. Перевязывала его Лукерья, сиделка из мужской палаты.

Шов я распустил на два стежка, выпустил каплю гноя и промыл рану, и к вечеру краснота перестала ползти. Плотнику повезло, и рассчитывать, что повезёт и следующему, я не собирался.

У каждой двери у нас стоит таз с известковой водой, и всякий, кто идёт от больного к больному, моет в нём руки до локтя. К полудню тазы стояли полные, и вода в них была чистой, как утром. Лукерья при мне подошла к тазу, обмакнула в него кончики пальцев и вытерла их о передник. Руки у неё были красные, в глубоких трещинах по костяшкам, и в двух местах трещины кровили.

— Покажи-ка, — сказал я.

Лукерья спрятала руки под передник.

— Не покажу, барин. Руки-то мои, не казённые. Известь ваша их до мяса проела, а на морозе они трескаются, хоть плачь. Мы тазы и обходим, все обходим.

Тазы и вправду обходили все. У палатного служителя руки были такие же, у Терентия чуть лучше, а Кологривов, как я теперь вспомнил, с самого Рождества ходил по палатам в перчатках.

— Старые кости мёрзнут, сударь, — буркнул Ефрем Данилыч, когда я попросил его снять перчатку, и снял её только тогда, когда я попросил во второй раз.

Кожа на его старческих пальцах растрескалась не хуже Лукерьиной, и у меня похолодело под ложечкой.

Известь убивает заразу на коже, только кожа сиделки, которой приходится совать в неё руки по сорок раз на дню, в январе этого не выносит. В трещинах зараза сидит крепче, чем на гладкой коже, и моё правило, исполненное по совести, делало руки грязнее, а исполненное с хитростью, и вовсе ничего не делало. Прачке с Гороховой я когда-то велел мазать руки салом перед стиркой, но сиделке салом мазаться нельзя, жирные пальцы разносят заразу хуже немытых.

Вечером я позвал в лекарскую Мейера с Кологривовым, а следом и смотрителя.

— Полы и бельё моем известью по-прежнему, — сказал я. — Инструмент тоже. А руки сперва мылом, по-людски, и между больными растираем их спиртом.

— Винным спиртом? — Мейер сдвинул очки на лоб. — Голубчик, спирт сушит руки хуже извести.

— Голый спирт сушит. Ежели подмешать к нему сладкое начало масел, кожа останется мягкой.

В моём веке у дверей всякой палаты висит бутыль со спиртом, куда подмешан глицерин, и сёстры трут руки по сто раз за смену, не стирая их в кровь. Глицерином это сладкое начало назовут в Париже лет через семь. Нашёл его почти тридцать лет назад швед Шееле, когда варил оливковое масло со свинцовым глётом, и назвал масляной сладостью. Объяснять всё это Мейеру я, понятно, не взялся.

— Спирта для рук в штатах нет, господин Салтыков, — сказал Фома Игнатьевич, как говорил всегда, и сложил руки на животе.

— Будет не из штатов, — ответил я. — Заплатит наш двор, из денег за узорницы.

Выручил меня, как ни странно, Николай Мироныч, который в тот вечер приехал к Терентию мерить напор после Иордани. Про спирт для рук он услышал в коридоре и захохотал так, что из палаты выглянула сиделка.

— Водку на руки лить! Ну, лекарь… — Он утёр глаза рукавом шубы. — Купец купцу не откажет. Откупщик мне свой человек, достану у него по его цене, хоть бочку.

По дороге домой я завернул к Лемке на Мещанскую. Адам Васильевич выслушал меня, не снимая очков, и полез под прилавок.

— Масляная сладость у меня есть, герр Салтыков, — сказал он и поставил передо мной кувшин. — Остаётся всякий раз, как варю свинцовый пластырь.

— Вместе со свинцом, — сказал я. — Свинца на руках у моих сиделок не будет, Адам Васильевич.

Лемке подумал и снял очки.

— Тогда к мыловарам. У них этой сладости полные канавы, они её сливают. Только мутная она у них и солёная. Очистить её можно углём, покойный Ловиц из Главной аптеки так винную кислоту чистил. Уголь я вам дам.

* * *

Мыловарня Евсея Пахомыча, куда я поехал в четверг, стояла за Рогаткой, через два двора от нашего. Пахло там топлёным салом и кислой золой, так что у меня першило в горле, а у ворот в замёрзшей канаве желтел лёд.

Евсей Пахомыч, шуйский мещанин лет шестидесяти, с бородой, подпалённой у котла, встретил меня в дверях и в дом не позвал. В варочной у него стояли два котла, в одном варилось мыло, в другом остывало, и рыжий подмастерье Сенька снимал с котла густую серую пену.

— Подмыльник? — Евсей прищурился. — Его в канаву льём, барин. На что он вам? Не ворожить ли?

Ответить я не успел. Сенька, перехватывая черпак, плеснул себе щёлоком на руку и взвыл. Евсей схватил с полки горшок с постным маслом, но я поймал его за локоть.

— Не мажь! — Я сунул Сенькину руку в бочку с водой у двери. — Масло щёлок к коже припечатает, а вода его смоет. Держи и не вынимай, пока не скажу.

Держал я Сенькину руку в ледяной воде долго, сменив воду дважды, и краснота на ней так и осталась краснотой, пузырей не пошло. Евсей всё это время молчал и мял бороду.

— Ладно, — сказал он наконец. — Берите свои помои. Только на что они вам, скажете?

— В подмыльнике сладость, — ответил я. — Ежели его выварить, соль сядет на дно, а сверху останется густое и сладкое. Мне его надо пуд, для больницы.

Евсей перестал мять бороду.

— Это вы, барин, мыловарню-то знаете, — сказал он. — А у нас в Шуе, чтоб вы знали, мыло в гербе. Брусок золотой на красном поле, сама матушка Екатерина пожаловала. Ещё с царя Михаила варим.

— А римлянин Плиний пишет, что мыло выдумали галлы, — сказал я. — Из козьего сала с буковой золой.

— Галлы-то кто, немцы, что ль?

— Французы, только старые.

— То-то у французов мыло дрянь, — убеждённо сказал Евсей и сплюнул.

Сговорились мы быстро. Подмыльник Евсей станет вываривать мне до сладкого отстоя, а на пробу сварит мыло помягче, не высаливая его, чтобы сладость в нём и осталась. Про третий мой заказ он сперва даже слушать не захотел.

— Мыло с дёгтем? — Евсей вытаращил глаза. — Да им только сапоги мыть! Дух от него будет сапожный.

— Такой мне и нужен, — сказал я.

Уже прощаясь, я спросил, чьё у него сало. Евсей похлопал ладонью по бочке у стены, и бочка отозвалась глухо, полная.

— Кожевенное, с мездры, самое мыльное. От Пестерева беру, он земляк мне, шуйский. — Евсей понизил голос и поднял палец. — Пестерев у его сиятельства графа Зарайского в крепостных ходил, а нынче вон какой купец. У нас в Шуе его сиятельство всё держит, и кожевни, и дегтярни. Благодетель!

Цепочка выходила длинная и вся графская, от телячьей шкуры до куска мыла. Сиделки мои, выходит, мыли бы руки на графском сале.

— Сало я пришлю тебе своё, казанское, — сказал я.

— Казанское дороже на гривну с пуда!

— Разницу заплачу.

На обратном пути я зашёл к Шамшеву и заказал ему медный кран к бутыли, такой, чтобы жать его локтем и руками не трогать.

— Локтем? — Порфирий Данилович посмотрел на меня поверх своего угольника. — Этак вы, Михайло Алексеевич, скоро и ногой жать заставите.

— И ногой, — пообещал я. — Года через два.

Николаю Миронычу я в тот же день отписал про казанское сало, и наутро он ответил одной строкой, что обоз будет к среде.

* * *

В субботу на весах у меня в Преображенской слободе всё сошлось. Минька, выгнав цитварным семенем своих глистов-нахлебников, впервые прибавил фунт и ходил довольный, Антип прибавил свои два, а Федот, стоя на помосте, так увлёкся, расчёсывая запястье, что Дятлову пришлось на него прикрикнуть.

— Чешется он, ваше благородие, — доложил унтер, когда мы остались вдвоём. — И не он один. Третью ночь вся светлица скребётся.

Чесались, как оказалось, семеро. Между пальцами у Федота тянулись тонкие серые чёрточки, у Миньки те же чёрточки сидели на запястьях и по поясу, и зудело у обоих сильней всего ночью, в тепле под одеялом, так что сомневаться мне не пришлось.

Чесотка.

— Дурная кровь, — сказал Дятлов. — Пустить бы им по чашке, и сойдёт.

Вместо ответа я достал из сумки иглу и лупу. Ход на Федотовом пальце кончался крохотной белой точкой. Её я подцепил иглой, положил себе на ноготь и протянул Дятлову стекло. Точка, меньше макового зерна, шевелила под стеклом ножками.

Дятлов отшатнулся от моей руки и перекрестился, а Федот, заглянув в лупу через его плечо, присвистнул.

— С ногами! — выдохнул он. — Да у нас в светлице, выходит, постояльцы!

Я знал, что клеща этого больше ста лет назад видел итальянец Бономо и описал, как тот роет ходы под кожей. Учёные мужи Бономо не поверили, и в Петербурге чесотку до сих пор лечили кровопусканием и слабительным, дожидаясь, пока выйдет дурная кровь.

— Мазать будем всех до одного, Дятлов, — сказал я. — И тебя с Лаптевым тоже. Разом, три вечера кряду, от шеи до пят. Пропустим одного, клещ с него перескочит обратно на всех.

Мазь Лемке прислал к обеду, серный цвет с дёгтем на свином сале, в двух горшках, завязанных бычьим пузырём. Евсей прислал пуд своего дегтярного мыла, ещё мягкого, и вонял этот пуд на всю слободу. Бельё и онучи взялась выварить у себя Акулина, солдатка из-за полковой бани, по пятиалтынному с рекрута, а шинели я велел вывесить на мороз на трое суток. Свою простыню и своё полотенце в бане отныне получал у меня каждый.

Банщик, отставной гренадер с одним ухом, топить баню для моих наотрез отказался. По субботам у него парились гренадеры Голенищева, и менять порядок ради каких-то дохляков он не собирался, покуда я не показал ему записку от Сергея, к чьей роте были приписаны мои рекруты.

Раздеваться при рекрутах Дятлов отказался тоже.

— Унтеру перед рекрутами нагишом стоять не положено, ваше благородие, — сказал он, глядя мимо меня.

Мазал я его у Акулины в избе, за занавеской, пока сама Акулина гремела ухватом у печи и делала вид, что ничего не слышит. Бельё она у меня приняла охотно, а про мазь только поджала губы.

— Я б заговорила, — сказала она. — От чесотки слово есть.

— Заговаривай, — разрешил я. — Только мажь.

У бани моих встретил гренадер и крикнул им про чесоточных дохляков. Дятлов только сплюнул ему вслед.

— Через неделю сами за мазью прибегут, — сказал он мне. — Баня-то одна.

Второй горшок мази я до темноты отправил Никитину, моему первому ученику, что вёл теперь гренадер Голенищева по моим листам.

* * *

В воскресенье Лука Осипович привёз Митю в Мариинскую к семи утра и сдал мне его с рук на руки, как уговорились. Аптека по воскресеньям пустовала, и весы я доверил Мите.

Сладкий отстой от Евсея, процеженный Лемке через уголь, пришёл накануне в глиняной корчаге, жёлтый и тягучий, как свежий мёд. Митя отвесил его по золотникам, я влил его в бутыль винного спирта, разведённого на четверть водой, и долго тряс. Получилась прозрачная растирка, чуть маслянистая, которая сперва холодила мне ладонь, а потом высыхала, и кожа после неё оставалась мягкой.

— Михайло Алексеич, а мыло кто выдумал? — спросил Митя, нюхая свою ладонь.

— Кто первый, никто не знает, — ответил я. — В Вавилоне, почти за три тысячи лет до Рождества Христова, на глиняных табличках уже писали, как варить жир с золой. А во Франции сто двадцать лет назад министр Кольбер издал указ, что в марсельский котёл нельзя класть ничего, кроме оливкового масла, и мыловаров, которые клали туда сало, штрафовали.

— А у нас?

— У нас мужики и нынче моются щёлоком из золы, а бабы в деревнях стирают мыльнянкой, травой такой. Мыло для них барская забава. — Я заткнул бутыль пробкой. — Мыло заразу смывает, Митя, а убивает её спирт. Оттого сперва моем, а потом трём.

Мейер, явившийся к девяти на свой воскресный урок, застал Митю над моей бутылью и потребовал повторить всё это по-немецки. Митя взмок, но выговорил, что Seife смывает, а Spiritus убивает.

— Seife wäscht, Spiritus tötet, — повторил Мейер и сдвинул очки на лоб. — Голубчик, это я напишу у себя в отделении над тазом!

* * *

Венчали Глашу с Нефёдом в полдень, в приходской церкви, после обедни. Родители её остались далеко, в бутурлинской деревне, и благословлять невесту выпало нам с Настей. Настя благословила Глашу образом Богородицы и караваем, который держал я. Глаша в вишнёвом драдедаме поклонилась ей в ноги, а Устинья ревела в людской так, что Мартын носил ей воду ковшом.

Мать Нефёда, Пелагея Саввишна, вдова-мещанка с Коломны, приняла невестку при мне, поджав губы. Барская девка, хоть и вольная, в её глазах так и оставалась барской девкой, и сундук с приданым она велела сестре пересчитать при всех, до последнего полотенца. Вишнёвый драдедам она тоже не одобрила и сказала, что в её молодости под венец шли в синем.

За свадебным столом, когда подали кашу, я заметил, как она прячет руки под скатерть. Пальцы её, красные и потрескавшиеся, я узнал сразу, такие я видел у Лукерьи. Чужое бельё Пелагея Саввишна, как шепнул мне Нефёд, стирала двадцать лет, чтобы поднять сына.

Одну из банок мази, что я вёз в больницу, я отдал ей.

— Это на ночь, Пелагея Саввишна, — сказал я. — Мазать погуще и спать в холщовых рукавицах. Через неделю руки будут как у барыни.

Она взяла банку обеими руками, понюхала её, и губы у неё наконец разжались.

— Чем же мне вас благодарить, сударь?

— Глашу берегите.

Брагин, хозяин Нефёда, сидевший со мной рядом в лисьей шубе до пят, поднял за молодых чарку и пил её с блюдечка, как чай. Нефёд весь вечер был красен до ушей, а свекровь к концу ужина сама положила невестке на тарелку лучший кусок пирога.

Когда молодых проводили, Агафья, жена Елизара, привела к нам старшую свою, четырнадцатилетнюю Дуняшу, на Глашино место. Дуняша стояла у порога, сжав перед собой руки, чистые, с подстриженными ногтями, и Настя, взглянув на эти руки, а потом на меня, взяла её в наш дом в тот же вечер.

* * *

В понедельник у дверей мужской палаты висел на стене медный кран Шамшева, под ним бутыль с растиркой, и Лукерья, хихикая, жала его локтем, как я ей показал. Две ночи с мазью сделали своё, и трещины у неё на костяшках подсохли и больше не кровили. Кологривов при всех снял перчатки, сунул их в карман и подставил ладони под кран.

— Щиплет, сударь, — сообщил он, растирая руки. — Зато не трескается.

Робек, наш главный лекарь, долго смотрел, как сиделки жмут кран локтями, и спросил у меня одно, будет ли отчёт в числах. Числа я обещал ему к Масленой, сколько ран загноится при новом порядке и сколько гнило при старом.

Сергей ворвался ко мне в лекарскую около полудня, в шинели нараспашку.

— Аракчеева поставили военным министром! Нынче указ. — Он плюхнулся на табурет. — В полку шепчутся, что теперь у всякого солдата сосчитают пуговицы, а у всякого подрядчика подмётки.

Про подмётки Сергей сказал для красного словца и сам не знал, что попал прямо в точку. Мне вспомнился Андрей с его «графу теперь надо спешить».

После обеда мне принесли записку от Хотяинцевой, надушенную, как всегда.

«Государыня согласна на вашу детскую комнату, сударь, ежели одобрит Опекунский совет. Докладывать станет граф Зарайский, он у нас всех сирот опекает. Я с ним нынче говорила, он в восторге от вашей затеи и очень о вас расспрашивал. А. Х.»

Записку я перечитал ещё раз, чтобы окончательно осознать, как неудобно для меня повернулись события.

Детская комната, которую мне выторговала Хотяинцева, легла теперь тому самому графу на стол, и решать её судьбу будет он.

Вечером, когда мы с Настей сели ужинать, Мартын впустил во двор лакея в ливрее гранатового сукна. Лакей поклонился мне, поставил на стол ящик красного дерева, сказал, что ответа не ждут, и ушёл.

В ящике, на синем бархате, лежали шесть брусков мыла, прозрачного, янтарного на свет свечи, и пахло от них розмарином. Мыло это было мне знакомо, его будут варить под тем же именем и через двести лет.

В Лондоне его начали продавать всего год назад, а с осени, когда государь объявил Англии войну, английского товара в Петербурге было не сыскать ни за какие деньги. Под бархатом лежала карточка, исписанная по-русски.

«Для чистых рук господина Салтыкова. Буду душевно рад видеть Вас у себя в четверг к обеду. Гр. Л. З.»

Хвост у «д» в слове «душевно» загибался вниз крючком. Рука была та самая, секретарская, что на отзыве Комиссариата, и граф, стало быть, прятаться и не думал.

Про моё мыло он узнал за четыре дня, хотя знали о нём одни мои люди, и кто-то из них или из тех, кто вокруг них толчётся, уже носил ему новости. Английское мыло посреди войны с англичанами говорило само за себя. Граф давал мне понять, что закрытых дверей для него нет, ни на таможне, ни в Опекунском совете.

А чистые руки можно было читать как угодно. Как похвалу лекарю, который приучил больницу мыть руки. Или как совет держать свои руки подальше от чужих дел.

Настя взяла у меня брусок, поднесла его к свече и положила обратно на бархат, держа кончиками пальцев.

Вернуть ящик значило объявить графу войну на пять недель раньше, чем я к ней буду готов. Оставить его у себя значило войти к нему в должники, а должниками, по словам Андрея, граф пользовался лучше всех в столице.

— Вы поедете? — спросила Настя.

Ответ на этот вопрос мог быть только один.