Глава 13

— За тебя, — сказал я. — Только воевать с батюшкой я тебе не дам.

Митя выпустил мой рукав и заморгал. Злость из его глаз ушла разом, и нижняя губа его дрогнула.

— Как же тогда?

— Завтра поедешь со мной в больницу. Не в гости, работать, с утра до темноты. Выдержишь, будем вместе думать, как сделать, чтобы граф не обиделся и батюшке за тебя краснеть не пришлось. Не выдержишь, так и думать станет не о чем.

Он закивал так истово, что я испугался за его шею, и умчался наверх, прыгая через две ступеньки.

Шубу я так и не надел. Барон сидел в кабинете над остывшей трубкой и, когда я вошёл, головы не поднял. Спорить с ним о Мите я не стал, попросил только отпустить мальчика со мной на день в Мариинскую.

— Сманить его хочешь, — буркнул барон, не глядя на меня. — Совсем.

— Показать, Пётр Кузьмич. Пусть поглядит больницу с изнанки, как она есть, с тазами и с криком. Отвадится, так вам же лучше.

Барон долго молчал, постукивая чубуком по столу.

— Ливен к государю идти собрался, Михайло, а с государем назад не переиграешь. — Он наконец поднял на меня глаза. — Бери. Пускай понюхает, чем твоё ремесло пахнет. Через день сам в пажи запросится.

Записку старой графине я написал той же ночью, у себя дома, и чуть свет отправил её с Гришкой. Просил я принять меня вместе с мальчиком по делу о милости графа и больше не прибавил ни слова. Ответ мне привезли в больницу к обеду, на голубой бумаге, выведенный чёткой немецкой рукой.

«Жду Вас в пятницу, в полдень, с мальчиком. До того мой сын о нём государю не скажет».

Сутки у меня, выходит, были. Отказать Ливенам я не мог, зато вправе был попросить, чтобы милость их легла иначе, и куда ей лечь, я понял ещё ночью, над чистым листом. Ливены были остзейцы, а в Дерпте, в Лифляндии, стоял университет, заново открытый при нынешнем государе, с немецкими профессорами и медицинским факультетом.

Осенью шестого года, по дороге к армии, я прожил там четыре дня и принёс в родильные палаты хлорную известь, и провожал меня весь факультет. Профессор хирургии, сдавшийся мне тогда при своих студентах, забыть меня ещё не успел. А лет через двадцать туда же, в Дерпт, поедет учиться сам Пирогов.

Вот о чём стоит подумать. Ведь это отличная альтернатива для Дмитрия Бутурлина.

* * *

После Филиппова поста город разговелся гусем да студнем, и на второй день Рождества у меня в палатах лежали те, кто разговелся слишком усердно.

— Что ни Рождество, то полна палата обжор, — объявил Кологривов, встретив нас в коридоре, и оглядел Митю с головы до ног. — А это кто ж такой, сударь?

— Ученик, Ефрем Данилыч. На один день.

Первой Мите досталась купчиха с Песков, которая за ночь одна управилась с половиной гуся. Лежала она скрючившись, держась за правый бок под рёбрами, и стонала басом. Жирное с непривычки погнало камень из желчного пузыря, и он застрял в протоке.

Я дал ей несколько капель лауданума, велел до завтра не давать ничего, кроме тёплой воды, и греть ей бок. Митя бегал с горячими полотенцами от печки к койке, обжигая пальцы, и не уронил ни одного.

Муж её, бородатый купец, сунулся было ко мне в палату и, увидев при жене мальчишку в бархатной курточке, насупился.

— Это ещё кто при моей хозяйке?

— Ученик мой, сын барона Бутурлина, — ответил я.

Купец открыл рот и поклонился Мите в пояс. До темноты, по словам моего Гришки, вся палата узнала, что купчиху с Песков греет баронский сын, и стонала купчиха теперь вполголоса, с большим достоинством.

Лавочника с Сенной внесли на руках двое служителей. Большой палец на ноге ему раздуло и налило багровым, и стоило мне тронуть простыню, как лавочник взвыл. Подагру к нему привели рождественский окорок с наливкой, и Кологривов, поглядев на палец, хмыкнул.

— Болезнь господская, молодой человек, — сказал он Мите. — Выходит, лавочник наш нынче в господа вышел.

Кучера с Миллионной притащили под руки двое приятелей. Всю святочную ночь он простоял у подъезда, пока его господа танцевали, и пальцы на обеих руках у бедняги побелели и задеревенели. Приятели по дороге усердно тёрли их снегом, и я велел им забыть это раз и навсегда.

Митя держал таз, пока кучер, кряхтя, опускал в него руки, и не отвернулся, когда тот завыл от вернувшейся в пальцы крови.

— Барин-то его, поди, уж выспался, — тихо сказал мне Митя, когда мы отошли.

— Поди, выспался, — согласился я.

Пульс Митю учил считать мой Гришка. Неделя при ртутной трубке сделала из него человека учёного, и с барчуком, которого он знал с малых лет по дому Бутурлиных, Гришка говорил теперь строго, как говорил с ним самим Терентий.

— Не так, барчук. Пальцы сюда кладите, где жилка бьётся. И считайте про себя, губами не шевелите, больного пугаете.

— А сам-то ты шевелил, я видел, — обиделся Митя.

— Так я тогда учился, — ответил Гришка и бровью не повёл. — А нынче учу.

Мейер поймал Митю в коридоре, когда тот нёс мне таз, ткнул ему пальцем в ключицу и спросил по-латыни, как это зовётся.

— Clavicula, — отчеканил Митя, не выпуская таза.

Потом Карл Фёдорович показал на лопатку, и Митя назвал её тоже, а дальше они пошли по руке вниз, кость за костью, до самых фаланг. На запястье, где косточек восемь и все мелкие, Митя не сбился ни разу. Мейер сдвинул очки на лоб и поглядел на меня.

— Голубчик, кто ж его так выучил?

— Лука Осипович, — ответил Митя прежде меня и покраснел. — По костям.

К полудню баба с Охты внесла ко мне в приёмную мальчонку лет четырёх, который орал и прижимал к животу левую ручку. На ледяной горке она дёрнула его за руку, чтобы не упал, и с той минуты он рукой не владел.

— Как у Николеньки! — выпалил у меня за плечом Митя. — Когда он с липы упал!

— Как у Николеньки, — согласился я.

Нянькин локоть у малых детей ставится одним движением. Ручку я взял в свою ладонь, повернул ладошкой кверху и согнул в локте, и под моим большим пальцем коротко щёлкнуло. Мальчонка взвизгнул так, что баба перекрестилась. Митя, не дожидаясь моей просьбы, вынул из кармана свою узорницу и поднёс её к самому лицу малыша.

— Гляди, там звёзды, — сказал он. — Вот тут крути.

Малец всхлипнул и схватил трубку той самой рукой, что минуту назад висела плетью. Лучшего доказательства, что сустав встал на место, я бы и сам не придумал. Баба унесла сына вместе с узорницей, зажатой у него в кулаке, и Митя только махнул им вслед.

Стеша, которую Елизар привёз ко мне на перевязку после обеда, первым делом показала Мите свою узорницу, и Митя, отдавший свою, смотрел в неё, сколько ему позволили. Пузыри у неё опадали, краснота вокруг сходила, и перевязку она перенесла, ни разу не пискнув, потому что рассказывала Мите про синие звёздочки.

Под вечер Мейер нашёл меня в аптеке и долго протирал очки полой халата.

— Рука у мальчика лёгкая, голубчик, — сказал он наконец. — И глаз. Жаль будет, ежели это в пажах загубят.

Домой Митя ехал, привалившись ко мне плечом, и уснул, едва сани тронулись. В передней он разлепил глаза, сонно сообщил отцу, что завтра поедет опять, и побрёл наверх, держась за перила. Барон проводил его взглядом, хмыкнул и ничего мне не сказал.

* * *

В пятницу старая графиня приняла нас в своих комнатах, где пахло кофеем и сушёной лавандой. Саша, заслышав мой голос, примчался из детской, получил свою медную узорницу и был тут же выставлен за дверь вместе с нянькой.

Вторую узорницу я положил на стол перед графиней.

— Детская забава, — сказала она и не притронулась.

— Для детей и делана, графиня. Только загляните.

Снизошла она и до этого. Приложила трубку к глазу, повернула колёсико, потом ещё раз и ещё, и молчала так долго, что Митя у меня за спиной переступил с ноги на ногу. Отложила она узорницу, лишь вспомнив, что мы ждём.

— Ваша выдумка?

— Моя. Точил мастер Шамшев, у нас за Рогаткой.

— Хорошо. — Она сложила руки на коленях. — Теперь о деле.

Говорил я коротко. Милость графа велика, и отказаться от неё Бутурлины не смеют и не хотят. Только мальчик, которому её оказали, третий год бредит лекарством, и паж из него выйдет плохой, а лекарь может выйти хороший. Просил я одного, позволить милости лечь иначе.

— Вы просите меня взять назад слово, которое мой сын уже готов сказать государю, — проговорила графиня. — Ради мальчика, которого я вижу впервые.

— Поглядите на него сами, графиня. Я подожду.

Поглядела она так, как, должно быть, глядела когда-то на великих княжон, входивших к ней в классную комнату. Митя побледнел, но глаз не опустил. Смотрел он, однако, мимо её лица, на чёрный лиф платья, и что он там увидел, я понял за миг до того, как мальчик открыл рот.

— Мел у вас, графиня, — сказал Митя. — От изжоги носите?

У меня похолодела спина. Графиня застыла, и брови у неё медленно поползли вверх.

— Кто ему сказал?

— Никто, — ответил я. — Спросите его сами.

— Пыль у вас белая, вот тут. — Митя показал на себе, повыше пояса. — И вы рукой под грудью держитесь, когда сердитесь. Так от изжоги держатся, а изжогу мелом гасят, это у нас и кухарка знает.

Графиня долго смотрела на него, потом на меня. Наконец достала из ридикюля эмалевую коробочку, повертела её в пальцах и убрала обратно.

— Ваш учитель сказал мне то же самое, той ночью, у Сашиной постели, — проговорила она. — Почти этими словами.

Помолчав, она спросила у Мити по-французски, отчётливо, по одному слову, отчего ему хочется в лекари. Митя начал отвечать по-французски и на втором слове сбился на русский, так что мне стало за него жарко.

— Оттого, что Николенька с липы упал, а я его туда подбил. Михайло Алексеич ему руку вправил, а я стоял рядом и ничего не умел. Не хочу я больше стоять рядом и не уметь.

Графиня повернулась ко мне.

— Что вы предлагаете?

— Дерпт, графиня. До шестнадцати лет мальчик живёт дома, при учителе, учит латынь и немецкий, а по воскресеньям ходит ко мне в больницу. В шестнадцать едет на медицинский факультет, под вашим покровительством.

— Медико-хирургическая академия у нас под боком, на Выборгской стороне. Чем она вам нехороша?

— Учат там хорошо, графиня. Только идут туда на казённый кошт поповичи да солдатские дети, и барону сына туда не отдать, родня засмеёт. В Дерпте учатся сыновья остзейских баронов, и лекаря со степенью оттуда цирюльником не назовёт никто. А меня там помнят, я был в Дерпте в шестом году.

— Помнят, — кивнула она. — Я слышала, как вы приучили их мыть руки известью. Попечитель Дерптского университета, господин Клингер, живёт здесь, при Кадетском корпусе, и мне он не откажет. — Она помолчала, глядя на узорницу. — Пажей у государя довольно, господин Салтыков. Лекарей с такой головой нет. Барону я напишу сама, нынче же.

В эту минуту в дверь заглянул граф, дожидавшийся, видно, в соседней комнате. Мать сказала ему по-немецки несколько слов, и я разобрал из них только «Дерпт» и «мальчик». Христофор Андреевич выслушал её и поклонился, и складка у него меж бровей разгладилась. Милость его осталась при нём, её лишь переменила матушка. С матушкой у Ливенов не спорил даже генерал-адъютант государя.

— Матушка решила, — сказал он мне. — Значит, так тому и быть.

Прощаясь, графиня задержала мою руку в сухой своей ладони.

— Теперь вы мне должны, господин Салтыков. Я люблю, когда мне должны умные люди. — Она кивнула на узорницу. — А это я заберу. Седьмого числа великой княжне Анне Павловне исполнится тринадцать. И тут вы мне как раз пригодитесь.

* * *

До седьмого числа графиня не утерпела и в субботу же повезла узорницу во дворец. К вечеру, как мне потом рассказали, о трубке Ливенов толковали на всех святочных вечерах, а с понедельника у ворот нашего двора за Рогаткой с утра до ночи стояли сани с гербами.

Шамшев посадил за узорницы всех мастеров, кто умел держать резец, и ходил меж верстаков, проверяя всякий угол своим угольником. Штосс поднял цену с пяти рублей до восьми и всё равно не поспевал записывать заказы.

К среде он объявил мне, что одних святочных денег от узорниц нашей школе хватит до Пасхи. Ртищев, припадая на хромую ногу, гонял от ворот лакеев, которые совали ему записки и двугривенные, и божился мне, что за всю службу не видал такой осады.

В тот же понедельник в Гостином уже продавали бумажные узорницы по полтине, с жестью вместо зеркал. Шамшев, узнав об этом, побагровел и полез было за шапкой, и я его удержал.

Привилегию пусть подаёт, а на всякой медной трубке я велел выбить наше клеймо, как на слуховых, и пустить по Гостиному слух, что настоящая узорница бывает только с клеймом. Прошение своё Порфирий Данилович переписывал набело уже в третий раз.

Накануне Новолетия к нам на двор пожаловала сама Анна Гавриловна Хотяинцева, в бархатном салопе на куницах. Фрейлина, хозяйка книжки ставок на моих рекрутов, она привыкла всюду быть первой и платить вперёд. На крыльцо конторы она поднялась, задыхаясь, и я усадил её у печки и сосчитал ей пульс, прежде чем дать говорить. Сердце у неё частило, но ровно, и через минуту она отняла у меня руку.

— Двенадцать штук, сударь, — сказала она. — На Святках у меня бывают двенадцать дам, и каждая получит по трубке. Плачу нынче же.

— Дюжина ваша первая, Анна Гавриловна, — ответил я. — Только платить за неё вы станете не деньгами.

Хотяинцева подняла лорнет.

— Чем же?

— Комнатой при Мариинской. Для детей, на шесть коек, где мать может сидеть при ребёнке днём и ночью. И словечком государыне Марии Фёдоровне, чтобы позволила.

Госпитализмом это назовут только в двадцатом веке, но видел я его и здесь, в своих палатах. Малыш, оставленный на казённой койке один, чахнет от тоски быстрее, чем от своей хвори, и выхаживать его потом вдвое дольше. В Мариинской матерей к больным детям не пускали вовсе, и детей у нас клали в общие палаты, ко взрослым.

Хотяинцева подумала, постукивая лорнетом по ладони.

— Матерей, говорите? — Она усмехнулась. — Торгуетесь вы, сударь, как купец на Апраксином. Хорошо. Государыне я скажу на той неделе, а комнату обставлю на свои деньги. Мне так проще, чем уговаривать Опекунский совет.

— Только первую узорницу в Петербурге я вам отдать уже не смогу, — прибавил я. — Она у Стеши, Елизаровой дочки, что обварилась на прошлой неделе.

Фрейлина фыркнула, потом рассмеялась и хлопнула меня по рукаву.

— У дочки вашего ученика? Ну и правильно. Пусть при дворе думают, что первая у них.

* * *

Письмо графини барон получил в тот же день и, как доложила мне Настя, до самого Новолетия ходил мрачнее тучи, а Дарья Гавриловна молилась у себя за всех нас разом. На Новолетие у Бутурлиных сели за стол всей семьёй, и до горячего барон молчал, катая по скатерти хлебный шарик.

— Бутурлин к немцам, в лекари, — проворчал он наконец, ни на кого не глядя. — Ну, коли сама Ливен… С ней спорить, всё одно что с государем.

Он налил себе рюмку и поднялся, и за столом стало тихо.

— За будущего лекаря Бутурлина, — сказал барон и выпил одним духом.

Митя покраснел до ушей, Николенька захлопал в ладоши, а баронесса уткнулась в платок. Лука Осипович молча поднял рюмку в мою сторону, и хлеба на этот раз он не крошил.

— Михаил Алексеевич, — позвала меня баронесса через стол, утирая глаза. — А люди-то что скажут?

— Что Бутурлина в Дерпт определила сама графиня Ливен, Дарья Гавриловна. Больше ничего.

Сергей хохотнул и хлопнул брата по плечу.

— Ну, Митька, в Дерпте немцы пиво кружками пьют. Ты там над своими костями не спейся.

— А я? — Николенька подскочил на стуле. — Ежели Митька в лекари, так можно тогда я в пажи?

— Можно, — сказал барон. — Как подрастёшь да латынь выучишь.

Николенька, у которого от латыни сводило скулы, застонал на весь стол, и Митя рядом со мной фыркнул в салфетку.

— Немецкому его выучит Мейер, — сказал я. — Сам вызвался, по воскресеньям, при больнице. Говорит, по-латыни мальчик уже думает, теперь научится по-немецки браниться.

Барон хмыкнул. После обеда Митя первым выскочил за мной в переднюю и, оглянувшись на дверь, зашептал.

— Михайло Алексеич, а кости в Дерпте настоящие показывают?

— Настоящие.

— Целиком?

— Со всеми восемью на запястье, — ответил я.

Митя просиял и убежал, а следом в переднюю вышел барон, поймал меня у вешалки и положил мне на плечо тяжёлую ладонь.

— Сбил ты мне его с пути, Михайло, — сказал он. — И на путь же поставил. Не знаю уж, благодарить тебя или за ухо драть.

— Благодарите графиню, Пётр Кузьмич.

Засмеялся барон хрипло и коротко, и одышки, к моему облегчению, при этом у него не было.

Вечером я сел писать в Дерпт, тому самому профессору хирургии. Писал я по-латыни, на языке учёных людей, и вышло у меня три листа про известь и родильные палаты, а про мальчика две строки в самом конце.

Глаша весь вечер пробегала мимо моей двери то с лентами, то с утюгом. До венца с Нефёдом ей оставалось одиннадцать дней, первое воскресенье после Крещения, и Настя отпустила её от всякой работы на всю неделю перед свадьбой.

* * *

На Крещение мороз ударил такой, что над Невой стоял пар от дыхания тысяч людей. Против Зимнего дворца, по льду и по набережной, выстроилась гвардия, полк к полку, знамёна несли к прорубленной Иордани под золочёной сенью, и в строю преображенцев, при своей роте, я отыскал Сергея, неподвижного и красного от холода. Государя я видел только издали, у самой сени.

Рекрутов своих я нашёл на набережной, всех двадцать при Дятлове, и стояли они в новых сапогах от кожевника вдовы Веженской. Федот, у которого после пломбы зуб больше не ныл, притопывал на снегу и косился на гвардейцев в строю.

— Ваше благородие, — шепнул он мне, — кто нынче в казённых подмётках стоит, тот уж, поди, к Неве примёрз. А мы в своих хоть до Пасхи простоим.

Дятлов шикнул на него, и Федот притих, только подмигнул Миньке. Савка, впервые в жизни видевший государя, хоть и за полверсты, мелко крестился и шевелил губами, а Антип, на голову выше всей толпы, пересказывал соседям через моё плечо, кто где стоит.

Николай Мироныч, купец первой гильдии, чей напор крови я держал, ждал меня ниже по льду, у проруби, что народ прорубил себе против Адмиралтейства. Обет окунуться в Иордань он дал в ту ночь, когда у него на полчаса отнялась речь и отпустила сама, и сдержать его собирался, хоть бы я лёг поперёк проруби.

С обетом я спорить не взялся и поставил свои условия. С утра Терентий смерил ему напор прямо в санях, и будь ртуть высока, никакой Иордани купцу бы не видать. Ртуть стояла смирно. Окунуться разрешалось один раз, с головой не нырять, из воды сразу в шубу и в сани. В санях его ждал горячий сбитень, водки ни капли.

— Трижды положено, лекарь! — возмутился Николай Мироныч.

— Перекреститесь трижды, — ответил я. — А окунётесь раз.

Пушки грохнули с крепости, когда митрополит погрузил крест в воду, и вся набережная закрестилась. Народ с кувшинами и вёдрами хлынул к прорубям за святой водой, и будочники насилу сдерживали толпу. Больной мой скинул шубу на руки Гришке, перекрестился трижды и ухнул в прорубь в одной рубахе.

— Сла-ава тебе, Господи! — взревел он, вылетая из воды.

Гришка тут же укутал его шубой с головой, и под шубой я не отпускал его запястья. Пульс от ледяной воды поскакал, ртуть у Терентия подпрыгнула, но к тому времени, как он допил сбитень, улеглась на прежнее место. Николай Мироныч, стуча зубами, пообещал поставить две пудовые свечи, одну за себя, другую за меня.

Салют с крепости ещё не отгремел, когда шествие потянулось назад, к дворцу. Граф Ливен, проходя со свитой по набережной, заметил меня рядом с Настей и подозвал к себе.

— Вот, господа, тот самый Салтыков, — сказал он своим спутникам, — из-за которого я, кажется, проиграю жене пари.

Господ при нём было двое или трое, и один из них, в собольей шубе, с приятным низким голосом, пожал мне руку и выпустил её не сразу.

— Наслышан, господин Салтыков, — сказал он. — Ваши рекруты, говорят, что ни суббота, прибавляют по два фунта с лишком, а гренадеры Голенищева по фунту. И сапоги, говорят, вы им справили свои, не казённые.

— Мои мерки в казённые не влезли, — ответил я.

— Не влезли, — повторил он и улыбнулся. — Любопытно. Очень любопытно.

Имя его, когда Ливен мне его назвал, накрыл пушечный выстрел, а граф уже вёл его к следующему, и соболья шуба затерялась среди свиты. Улыбку эту я запомнил. Про фунты знал весь полк и вся Литейная, где Хотяинцева принимала ставки. А вот до двадцати пар рекрутских сапог человеку в соболях могло быть дело, только если ему было дело и до подмёток Пестерева.

Настя, молча простоявшая всё это время рядом, крепко взяла меня под руку.

— Вы его знаете? — спросила она тихо.

— Нет.

— А он вас, кажется, знает.

Андрей Салтыков нашёл меня, когда я подсаживал Настю в сани. Был он в шинели с инеем на воротнике, и такое лицо я видел у него только над самыми скверными бумагами.

— Обещал я тебе к Святкам, да тихо быстро не бывает, — сказал он вполголоса. — Я знаю, чья рука над Пестеревым.

— Чья?

Брат оглянулся туда, где у дворца ещё теснилась свита.

— Тебе не понравится, Михайло. Ты с ним только что раскланивался.