Глава 12

Нужно было понять, куда мог пропасть Федот.

И ответ сыскался у меня в памяти, пока Дятлов переминался у ворот. Всё утро Федот проторчал у окна и ковырял ногтем наледь, и я отметил это мимоходом, только теперь вспомнил главное. Всякую отколотую льдинку он отправлял себе за щёку и держал там, пока она не таяла. Так держат лёд, когда в зубе воспалился нерв и от холода ему легче, а от горячего хоть на стену лезь. В моём веке это звалось пульпитом, и от такой боли взрослые мужики плакали в голос.

— Щи нынче к обеду горячие были? — спросил я.

— С пылу, ваше благородие. — Дятлов растерянно моргнул. — А щи-то тут при чём?

— При том, что от горячих щей зуб у него и взвыл. А шинель он оставил оттого, что пошёл недалеко и думал обернуться до зари. Кто у вас в слободе зубы лечит?

Унтер открыл было рот и хлопнул себя рукавицей по лбу.

— Акулина, — выдохнул он. — Солдатка за полковой баней, сбитнем торгует. Зубы заговаривает, кровь шепчет, к ней полслободы бегает. Да неужто Федот…

До бани мы шли переулком, мимо светлицы, где команда уже гремела мисками к ужину, и всю дорогу Дятлов бормотал себе под нос про шпицрутены. Утешать его я и не пытался. Сквозь строй за полдня в бабьей избе никто бы Федота не погнал. Зато за пропущенную перекличку полковой адъютант мог устроить ему такое, что парень помнил бы до седых волос.

Изба Акулины вросла в сугроб по самые окна, и пахло от неё мёдом и гвоздикой так густо, что я учуял этот дух шагов за десять. Дверь нам открыла рослая баба в тёплом платке, с ухватом в руке, и, разглядев за моей спиной унтера, перехватила ухват поудобнее.

— Не пущу! — объявила она на всю слободу. — Спит парень. Третью ночь глаз не сомкнул. А вы его сквозь строй гонять?

Дятлов, который полжизни прослужил в гвардии и никого на свете не боялся, попятился от ухвата на два шага и наступил мне на ногу.

— Гвоздику в зуб положила? — спросил я.

Акулина опустила ухват на вершок.

— А вы почём знаете, барин?

— По запаху. Пусти, я лекарь. Будить его не стану.

— Лекарь? — Акулина прищурилась на мою шубу. — Это который рекрутов печёнкой кормит?

— Он самый.

За печь она ухват всё-таки убрала, и я вошёл первым. Федот спал на лавке под старой солдатской шинелью, подложив под здоровую щёку кулак, и храпел так мирно, что Дятлов у меня за спиной перекрестился. Палец у него был обвязан красной шерстинкой, на столе стояла ступка с толчёной гвоздикой, а рядом горшок со сбитнем, укутанный в тряпицу.

Пульс у Федота я нашёл ровный, лоб был прохладный, и жара, стало быть, ещё не было, значит, не было и нарыва. Щёку ему раздуло самую малость. Когда я поднёс свечу и легонько надавил на подбородок, Федот, не просыпаясь, послушно открыл рот, и в нижнем коренном зубе я увидел дупло, плотно забитое бурой гвоздичной кашицей.

Гвоздику знал всякий зубной лекарь моего времени, масло из неё глушит воспалённый нерв не хуже иной капли. Заговор Акулина, понятно, шептала для порядка, а работала у неё гвоздика, и работала честно.

— Шерстинку зачем повязала? — спросил я, кивнув на его палец.

— От порчи, — строго ответила Акулина. — Чтобы боль в нитку ушла.

— Пусть висит, — согласился я. — Хуже от неё не будет.

Акулина хмыкнула, оглядела меня с ног до головы и села на сундук, сложив на коленях красные от стирки руки.

— Шинель-то моего Ерофея, — сказала она, кивнув на лавку. — Под Аустерлицем он остался, с гвардией. Одна шинель от него и вернулась. А этот ваш пришёл, за щёку держится, глаза мокрые, а шутить всё пробует. Ну, я его и уложила. Пусть, думаю, хоть до зари поспит.

Дятлов снял шапку и долго мял её в руках.

Ещё час я дал Федоту доспать, и будить его мы стали, когда до зари оставалось меньше часа. Сел он на лавке, моргая, схватился за щёку, увидел унтера, потом меня, и лицо у него вытянулось.

— Ваше благородие, — хрипло сказал Федот. — Я не в бега. Я в сон подался.

— В сон он подался! — прошипел Дятлов. — Я тебя чуть в беглые не записал, ирод!

Федот покосился на шинель у себя на коленях, потом на хозяйку и вдруг, к моему изумлению, поклонился ей в пояс, как кланяются в церкви.

— Спасибо, тётка, — сказал он. — Зуб молчит, первый раз за три дня. Я тебе за это на Масленой блинов принесу, сколько унесёшь.

— Иди уж, блинщик, — отмахнулась Акулина, только щёки у неё порозовели.

На вечерней заре Федот стоял в строю на своём месте, с распухшей щекой, и на перекличке гаркнул своё «я» так бодро, что фельдфебель покосился на него с подозрением. Акулине я заплатил за сбитень на всю команду, а взамен попросил об одном. Гвоздику пусть кладёт и дальше, а кто в слободе разболеется всерьёз, особенно из детей, того пусть шлёт прямо ко мне.

— Пришлю, барин, — пообещала она. — А зуб-то ему всё одно рвать?

— Завтра поглядим, — ответил я. — Может, и рвать не придётся.

* * *

В воскресенье после обедни я пришёл в слободу с лекарским ящиком. Цинковые цветы, белый порошок, которым в аптеках присыпают мокнущую кожу, у меня были свои, а гвоздичное масло я ещё в пятницу взял у Лемке для мазей. Растёртые вместе на стекле, они давали густую вязкую кашицу, которая в зубе через час схватывалась камнем.

Федот, увидев крючок, позеленел.

— Рвать будете, ваше благородие?

— Беречь буду, — ответил я. — Открой рот и думай о сбитне.

Инструмент этот я одолжил у нашего больничного цирюльника, тонкий, с загнутым кончиком. Им я выбрал из дупла гвоздичную кашицу и всё размякшее, что под ней сидело, промыл зуб тёплой водой с вином и плотно набил его своей смесью. Минька светил мне свечой и сопел в ухо, а Савка обхватил Федота за плечи, хоть держать того нужды не было. Вскоре Федот осторожно сомкнул челюсти, прислушался к себе и расплылся в улыбке.

Такую пломбу научатся ставить лет через семьдесят. Продержится она, сколько продержится, а зуб Федоту ещё послужит, и вырвать его я всегда успею.

— Это что ж выходит, — восхитился Федот, ощупывая щёку, — у меня теперь во рту своя аптека? Лемке ваш обзавидуется!

— Аптека будет у всех, — сказал я. — К Рождеству Лемке пришлёт зубной порошок, из мела с мятой, а Гришка купит в Гостином щётки на всю команду. Утром и вечером, как ружьё чистите.

У большинства моих рекрутов личных щеток не было, в отличие от местных офицеров.

— Мел жевать? — возмутился от котла Лаптев. — Курам на смех!

Мел, которым Вертоградов осенью ославил его соль, Лемке отпустит мне на этот раз честный, и старик, пожалуй, назначит за него двойную цену из одного удовольствия. Федот тем временем оглядел команду, подбоченился и объявил то, чего все от него и ждали.

— Слыхали? Теперь и зубы у нас по уставу!

Хохотали все, даже Лаптев, а Дятлов отвернулся к окну, и по его спине я видел, что смеётся и он.

Кожевник вдовы Веженской приехал к полудню, на санях, и привёз мне сапоги, двадцать пар на две колодки, сшитые к Святкам, как он и обещал ещё осенью. Рекруты разбирали их по мерке, натягивали тут же, на лавках, и топали по светлице так, что у Лаптева с полки упала ложка. Антипу кожевник шил на большую колодку, и сапоги вышли под стать хозяину, две добрые лодки.

Савка, надев свою пару, застыл посреди светлицы и смотрел на носки.

— Петьке бы такие, — сказал он наконец. — Как подрастёт.

Когда команда высыпала примерять обновы на снегу, я попросил кожевника задержаться и положил перед ним казённый сапог из полковой швальни, из тех, что осенью при мне вертел в руках рябой швальный солдат.

— Распори-ка подошву, — попросил я. — Хочу видеть, на чём мои рекруты к весне пошли бы в лазарет.

Кожевник поддел подошву ножом, и она отошла с сухим треском. Между двумя тонкими слоями кожи, подкрашенными снаружи под добрую, я увидел обрезь вперемешку с бумагой, проклеенную варом. Кожевник сплюнул в угол и вытер нож о фартук.

— Такую подошву я бы и на покойника не надел, барин. Вёрст на пять её хватит, а там солдат босой.

— А на сорок вёрст? — спросил я.

— На сорок вёрст её разве что сапожнику носить, которому за починку платят, — буркнул кожевник.

Распоротый сапог я завернул в рогожу и увёз домой. Андрей ещё в ноябре обещал мне узнать к Святкам, кто в Комиссариате читает бумаги Пестерева раньше Сената, а на Масленой этот сапог ляжет в руки великому князю. Бегать за Пестеревым я не собирался. Дятлов видел, как я заворачиваю рогожу, и не спросил меня ни о чём.

* * *

Елизар, мой пожилой ученик, что служил теперь при больничной карете, внёс дочку в приёмную в понедельник, ещё затемно, завёрнутую в тулуп. Стеше было шесть лет, и правая ручка у неё от локтя до самых пальцев была замотана в тряпицу, сквозь которую проступал жир. Чуть свет, когда Агафья грела воду мыть избу к празднику, девочка потянула на себя чугун с кипятком, а мать, по слободскому обычаю, смазала ожог гусиным салом.

— Барин, — сказал Елизар, и губы у него прыгали. — Четверо у меня, а эта младшая.

Сперва я дал Стеше две капли лауданума на ложке с водой и только потом взялся за руку. Больше дать я не посмел. Опий у детей гасит дыхание, и мера тут тоньше волоса.

Сало я смывал сам, тёплой кипячёной водой, долго и бережно, пока Стеша заходилась плачем у Плетнёва на руках. Кожа под ним краснела ровно, а пониже локтя вздулись два пузыря, большие и тугие. Пузыри я трогать поостерёгся, целый пузырь сам по себе лучшая повязка.

Ожог вышел неглубокий, кожа нарастёт, только болеть он будет долго, и всякая перевязка станет для девочки пыткой. Остудил я ручку холодными примочками и наложил на неё кипячёное полотно с тонким слоем спермацетовой мази.

Терентий, державший ей ноги, взмок от её крика не меньше моего. Агафья плакала в коридоре, уткнувшись лбом в стену, а Елизар стоял у двери с белым лицом и всё повторял, что недоглядел.

— Салом больше не мажь, — сказал я Агафье, выйдя к ней. — Сало держит жар в коже, как крышка в горшке. Холодной водой надо, и сразу.

— Так ведь бабка моя всегда салом… — всхлипнула она.

— А бабкиных внуков сколько выросло со шрамами?

Агафья подумала, утёрла глаза концом платка и кивнула.

Завтра полотно присохнет к ране, и снимать его придётся с водой, по нитке. Крик будет вдвое громче, а капель вдвое ей не дать. Пока я мыл руки, мне вспомнилось, как в моём веке детей на перевязках отвлекали картинками и сказками, и всякая медсестра знала, что ребёнок, у которого глаза заняты чудом, кричит вполовину. Только чудес в Мариинской больнице для бедных не держали.

Зато я помнил трубку из своего детства, картонную, с зеркальцами внутри. Стоило её повернуть, и цветные стекляшки складывались в звёзды, ни разу не повторяясь. Придумает её шотландец Брюстер лет через десять, а у меня в детстве она стоила копейки.

— Елизар, — сказал я. — Вечером я буду у Шамшева, за Рогаткой. К утру у твоей Стеши будет на что смотреть, пока мы её мучаем.

Елизар ничего не понял, но поклонился мне в пояс.

* * *

Двор наш за Рогаткой к вечеру затих, мастера разошлись по избам, и только у Шамшева в мастерской горели две свечи. Порфирий Данилович, механик с привилегиями, который ещё весной пятого года раньше меня дошёл своей головой до трубки со втулкой, сидел над токарным станком и, увидев меня, только поднял бровь.

— Три полоски зеркала, Порфирий Данилович, — сказал я. — Ровные, в ладонь длиной и в два пальца шириной. Два круглых стёклышка, трубку да горсть цветного битого стекла.

— Цветного? — Шамшев поглядел на меня исподлобья. — Это от какой же болезни?

— От шестилетней.

Цветное стекло мне привёз Гришка, которого я ещё днём отпросил у Терентия и отправил на Мещанскую. Лемке, узнав, для кого, не пожалел пустых склянок синего и зелёного стекла, а Гришка на обратном пути прибавил к ним горсть бисера из Гостиного.

Первую трубку я свернул из плотной бумаги, той самой, из какой когда-то Митя Бутурлин скрутил свою «слуховую трубку» и бегал с ней по дворне. Шамшев снял со стены конторы старое зеркальце и нарезал его алмазом на полоски.

Сложить их абы как было нельзя. Зеркала должны были сойтись под шестой частью круга, ровным треугольником, иначе узор расползался по краям и рассыпался. Шамшев, едва понял, чего я добиваюсь, отобрал у меня полоски, приложил к ним свой медный угольник и подточил края на камне, ворча, что лекарю такое дело доверять нельзя. Я только заклеил края и вставил на конец два стёклышка с цветной крошкой меж ними.

— Игрушка, — сказал Шамшев с презрением, но трубку взял.

Взял он её у меня, как берут всякую новую вещь мастера, сперва на вес, потом к свету, и заглянул в глазок, прищурив другой глаз. Повернул её раз, другой, и брови у него медленно поползли вверх.

— Ах ты ж… — выдохнул он и больше ничего не сказал.

Через четверть часа в мастерскую набились все мастера, кто ещё не лёг, и игрушку, не спросясь меня, передавали из рук в руки, ахая и толкаясь. Ртищев, отставной поручик, что стерёг наш двор, приковылял на своей хромой ноге, приложился к трубке глазом и перекрестился.

— Чертовщина, — сказал он и протянул руку. — Дай-ка ещё.

— Как же её звать, Михайло Алексеевич? — спросил Шамшев, отобрав её у Ртищева.

— Калейдоскоп, — ответил я. — По-гречески это значит «гляжу на красивое».

— Кали… — Шамшев поморщился. — Язык сломаешь. Узорница она, и весь сказ.

Узорницей её к ночи и окрестили всем двором. Шамшев сел к станку и объявил, что к утру выточит три медные, с вертушкой на конце, чтобы крошку можно было вертеть, не тряся всю трубку. После Новолетия он подаст на неё привилегию от нашего Общества, и спорить с этим я не стал. Привилегии были его страстью, а Общество кормило мою школу.

Штосс, засидевшийся в конторе над расчётом мастерам к празднику, посмотрел в узорницу последним. Иван Георгиевич помолчал, потом вернул мне трубку и почесал переносицу пером.

— В Гостином дворе по пяти рублей с руками оторвут, — сказал он. — А вторую половину за дом, Михайло Алексеевич, вы, помнится, обещали отдать к Рождеству.

— Обещал, — ответил я. — Завтра и отдам.

* * *

Медную узорницу Шамшев прислал мне в больницу к восьми утра, и Терентий внёс её в палату вместе с тазом тёплой воды. Стеша, увидев таз, сжалась у отца на руках в комочек и приготовилась кричать.

— Погляди-ка сюда, — сказал я и вложил узорницу в её здоровую руку. — Только одним глазком. И верти вот это колёсико, сколько хочешь.

Пока Терентий отмачивал полотно, нитку за ниткой, Стеша смотрела в глазок, приоткрыв рот, а я держал её за плечо и ждал крика. Всхлипнула она один раз, когда отходил последний лоскут, и тут же зашептала, не отрываясь от глазка.

— Звёздочки… Тятенька, там звёздочки синие!

Елизар закрыл лицо рукавом. Пузыри у Стеши стояли целые, краснота за ночь не поползла, и чистое полотно я наложил так, что девочка этого даже не заметила.

На шёпот в палату заглянул Кологривов, за ним Мейер, и через минуту оба старика стояли у меня за спиной и отнимали узорницу друг у друга, как два кадета.

— Голубчик, позвольте же и мне, — требовал Мейер. — Я старший лекарь!

— А я старее, — отрезал Кологривов и не отдал.

Домой я вернулся к полудню. В Сочельник до первой звезды у нас не ели, и Устинья с утра стерегла на кухне сочиво из пшеницы с мёдом и маком и взвар из сушёных груш, грозя ложкой всякому, кто подходил понюхать.

Вторую половину платы за дом я отдал в тот же день, как и обещал Насте ещё осенью. Её шкатулку, обитую зелёным сафьяном, я всё-таки открыл, впервые за всё это время, только ничего из неё не взял. Положил я туда расписку, сложенную вчетверо, и закрыл крышку.

— Это что же такое? — спросила Настя, когда нашла её вечером.

— Это чтобы вы знали, что слово я держу, — ответил я.

— Пусть лежит, — сказала Настя и сама закрыла шкатулку. — Первая бумага в ней, какая мне по сердцу.

Глаша с утра примеряла венчальное платье из вишнёвого драдедама, купленного в Гостином, и выходила показаться в людскую, красная до ушей, а Устинья обходила её кругом и одёргивала подол. Гришка, вернувшийся от Терентия к вечеру, доложил мне по всей форме, что за неделю при ртутной трубке сосчитал сорок пульсов и Терентий хвалит у него чуткие пальцы.

Первая звезда зажглась над Преображенским собором в пятом часу, и почти сразу я услышал у ворот пение. Ребятишки из соседних дворов пришли славить Христа с бумажной звездой на палке, и Мартын встретил их, как велел новый порядок, загородив собой калитку.

— Слово сказывай! — потребовал он у старшего пароль.

— Какое слово, дяденька? — удивился тот. — Мы Христа славим!

Настя прыснула в ладонь. Мартын подумал, почесал бороду и посторонился, признав, видно, что этот пароль сильнее нашего. Пели ребятишки звонко и вразнобой, я раздавал им медяки и пряники, а Найда, высунувшись из истопницкой, подвывала им в лад.

* * *

Рождество началось для меня в доме Ливенов. Нужно было проведать семью генерала-немца, как я и обещал.

Костеньке, меньшому, шёл девятый месяц, и с Рождества ему было назначено полложечки рыбьего жира, как я велел в прошлый раз. Подавала его, разумеется, старая графиня, ровно в десять, держа ложку двумя пальцами с той немецкой аккуратностью, с какой когда-то растила великих княжон.

Саша, ради которого меня сюда впервые позвали ночью, бегал по детской в новой курточке, и уголок рта у него, когда я тронул пальцем щёку у скулы, даже не дрогнул. Молодая графиня, Дарья Христофоровна, поблагодарила меня по-французски, генерал по-русски, а старая графиня дождалась, когда мы останемся у окна вдвоём, и заговорила, глядя на снег.

— Мы с сыном нашли, чем вам отплатить, господин Салтыков. Узнаете за обедом.

— Графиня, мне платить не за что. Саша здоров, и с меня довольно.

— В нашем доме долгов не держат, — отрезала она и отвернулась от окна.

Обедали мы в тот день у Бутурлиных, на Литейной, всей семьёй. Барон после Филиппова поста разговлялся так, что Дарья Гавриловна не сводила глаз с его тарелки, и всякий кусок гуся я провожал взглядом вместе с ней, памятуя о его грудной жабе. Первую за весь пост рюмку наливки он поднял за то, что все за этим столом живы, и баронесса при этих словах перекрестилась.

Сергей, румяный с мороза, подмигнул мне через стол.

— Говорят, Михайло, у тебя рекруты к солдаткам бегают зубы лечить.

— К одной солдатке, — ответил я. — И лечит она, к слову, получше иного цирюльника.

Гостинцы мальчикам я привёз с собой, две медные узорницы с вертушкой. Николенька, которому шёл одиннадцатый год, завопил так, что барон уронил вилку, а Митя ушёл со своей к окну и стоял там, не отрываясь, покуда Готье не попросил позволения взглянуть и себе.

— Калейдоскоп, — повторил Лука Осипович, повертев узорницу в руках. — Kalos, eidos, skopeo. Красивое, вид, гляжу. Греки бы вас одобрили, господин Салтыков.

Барон отобрал узорницу у Николеньки, приложил её к глазу, хмыкнул и захохотал на весь стол, и я впервые за этот день выдохнул. В эту минуту лакей Ливенов подал ему письмо.

Прочёл он его про себя, потом ещё раз, вслух, и голос у него, к моему удивлению, на последних словах дрогнул.

Генерал-адъютант граф Ливен в знак признательности лекарю Салтыкову намеревался при ближайшем докладе просить государя о зачислении Дмитрия Петровича Бутурлина в Пажеский корпус.

— В пажи! — Барон поднялся с рюмкой в руке. — Бутурлин в пажах! Мы его в университетский пансион готовили, латынью мучили, а тут сам государь! Михайло, это ж твоими руками!

— В пажи берут по высочайшему соизволению, — пояснил мне Сергей с другого конца стола и присвистнул. — Нам, полковничьим сыновьям, туда и в щёлку не заглянуть.

Баронесса перекрестилась на образа, а Настя под столом нашла мою руку и сжала её так, что у меня хрустнули пальцы. Митя положил узорницу на подоконник и обернулся, и был он белее скатерти. Мите шёл тринадцатый год, и два года назад, ещё при мне, он скручивал из бумаги слуховые трубки и ставил дворне диагнозы, пока Лука Осипович не уговорился с ним учить латынь по названиям костей.

— Я не хочу в пажи, батюшка, — сказал он в наступившей тишине. — Я лекарем хочу быть. Как Михайло Алексеич.

Рюмка в руке у барона остановилась на полпути. Дарья Гавриловна прижала ладонь к груди, и стало так тихо, что я услышал, как в соседней комнате тикают часы.

— Бутурлину в лекари? — выговорила она. — Христос с тобой, Митенька. Дворянское ли это дело, по чужим постелям ходить?

Довод этот я знал лучше неё. Дед прежнего Михайлы лечил лошадей лучше любого коновала и всю жизнь этого стыдился, а меня самого половина Петербурга до сих пор звала за глаза лекаришкой, как зовут цирюльника. Лекарство в этом веке было ремеслом разночинцев и поповичей, и дворянину, что брался за ланцет, прощали это разве что за деньги или за чудо.

— Это ты ему голову забил, Михайло! — Барон грохнул рюмкой о стол, и наливка плеснула на скатерть. — Мальчишке, которому сам Ливен руку подаёт!

— Папенька, — начала было Настя. — Митя же с малых лет…

— Молчи, Настасья. — Барон даже не обернулся. — Отказать Ливену? После того как он государя попросит? Да нас после этого ни в один порядочный дом на порог не пустят!

Отказать и вправду было нельзя. Милость эту Ливен оказывал мне, за Сашу, и отвергни её Бутурлины, граф счёл бы это плевком в лицо, а после доклада обида легла бы уже на самого государя. Доброе моё дело обернулось для мальчишки капканом, и захлопнул его я сам.

Готье молчал, глядя на Митю, и пальцы его медленно крошили хлеб. Сергей уставился в тарелку. Митя постоял ещё мгновение, поклонился отцу, низко и молча, и вышел из-за стола, не взглянув на меня.

Догнал он меня уже на лестнице, когда я спускался за шубой, и схватил за рукав так же крепко, как когда-то у липы, умоляя не выдавать его отцу. Глаза у него были сухие и злые.

— Михайло Алексеич, — сказал Митя. — Вы-то сами за кого? За батюшку или за меня?