Глава 11

Извозчика кликнуть я не успел. Из-за угла вылетели чужие сани, осадили у крыльца аптеки так, что лошадь присела на задние ноги, и мужик в армяке поверх тулупа привстал на облучке и гаркнул на всю Мещанскую.

— Стерлядь!

— Самовар, — ответил я прежде, чем успел подумать.

Мужик опустился на облучок и перекрестился.

— Ну, слава тебе Господи, барин. А я уж думал, малый надо мной посмеялся. Нанял он меня у Сенной, сунул медяков и велел гнать за чужими санями, а после отправил на Кирочную, к лекарю Салтыкову, и наказал сказать там это слово, про рыбу. Мужик ваш у ворот слово с меня и спросил, а барыня уж сюда послала.

Хорошо отработано, но таким макаром нам пароль придётся менять каждый месяц. Иначе про него и другие люди прознают.

Нужно взять это на заметку.

— Где Гришка сейчас? — бросил я.

— У Кокушкина моста, на канаве. Химик тот во двор въехал, где прежде красильня была, а малый ваш на поленнице остался, ворота стеречь. Велел сказать, что кубы там, дым из трубы идёт, а ворота он мелом пометил.

Место Вертоградов выбрал с умом, и голове его я в который раз отдал должное. В старой красильне кислым паром и купоросом воняло всегда, и соседи к этому духу давно привыкли.

Будочника, который ещё утирал мокрое лицо у аптечной стойки, я послал к Сенной, где Ширяев, пристав нашей Литейной части, искал химика по переулкам, а сам сел к извозчику. Ловить Вертоградова лично я не собирался. Но ехать надо, ведь на поленнице у канавы мёрз мой Гришка, и за ним я поехал бы куда угодно.

Кокушкин мост, деревянный, перекинутый через Екатерининский канал у самой Садовой, оказался от аптеки рукой подать. Гришку я разглядел на дровах у чужого забора. Шапку он где-то потерял, уши и щёки у него побелели от мороза, а пальцы, когда я взял его за руку, оказались ледяные. Выходило, что весь этот час он мёрз в пяти минутах от аптеки, где мы с Лемке любовались солью.

— Тут он, барин, — прошептал Гришка, не сводя глаз с ворот. — С бутылями прошёл, а назад не выходил. Кубы его там, я в щель видал. Мелок я ещё в лавке прихватил, в москательной, вот и пометил.

На серой доске ворот и вправду белел кривой крест. Мел, которым Вертоградов ославил соль Лемке, пометил теперь его собственные ворота, и мне это понравилось.

Ширяев подоспел ко мне через четверть часа, с тамошним приставом и четырьмя будочниками при алебардах, и долго разглядывал Гришкин крест.

— Мальчонка ваш, сударь, лучше моих будочников управился, — сказал он наконец. — Мы с приставом все переулки у Сенной облазили.

Ворота оказались заперты изнутри, и будочники высадили их плечами. В красильню мы вошли вслед за приставом, Гришка увязался за мной, и отогнать его к саням я не сумел. Под низким закопчённым потолком стояли старые чаны, ещё бурые по краям от марены, а в глубине, у печи, гудели медные кубы. От нашатыря с кислым паром у меня запершило в горле. Шёл я последним, брать химика было делом полиции, а моё дело было увезти домой Гришку и поглядеть, что сталось с моим корнем.

Вертоградова я увидел у куба. Стоял он, сутулясь, в прожжённом фартуке и держал горбушку жёлтыми пальцами, а к нам обернулся не спеша, и ожог через щёку в свете печи казался совсем багровым. Бежать он и не подумал.

Пустую склянку Янсена, ту самую, что пропала у меня из кабинета, я заметил на полке у печи, а возле неё рядами два десятка новых склянок, и на каждой белел свежий ярлык.

«Соль Вертоградова. По четверти грана».

Меру он теперь знал или думал, что знает. Только свою меру я ищу у постели всякого больного, по ртути, а у него она выходила одна на всех, как для собак в клетке.

— Поздравляю, Салтыков, — сказал он и откусил от горбушки. — Только поймали меня не вы. Так что не стоит злорадствовать.

— Мне и не надо было вас ловить, — ответил я. — Вы сами оставили столько следов, что нам даже напрягаться не пришлось.

— Корень ваш, кстати, уже соль. — Вертоградов кивнул на куб и тут разглядел у меня за спиной Гришку. — А, пряничный! Лист хозяина твоего я у тебя весной за пряник купил, помнишь?

— Второй раз не продал, — сказал Гришка и шагнул вперёд, так что мне пришлось придержать его за плечо. Иначе бы мой слуга на него накинулся. А это уже излишне.

Хотя, признаться, я и сам бы с радостью врезал Ветроградову пару раз.

Тетрадь лежала на столе раскрытой, рядом со стопкой листов, исписанных набело. Пристав полистал её и молча подвинул ко мне, и страницу со своей фамилией я нашёл сразу. Её Вертоградов разделил чертой надвое, слева шёл я, справа он сам. Хинную соль я, по его счёту, варил месяцами, а он неделями, и всех шестерых профессоров, купивших мой прибор с ртутью, он переписал по фамилиям. В самом низу, подчёркнутое так, что перо прорвало бумагу, стояло «К Пасхе обогнать».

На верхнем листе стопки было выведено крупно «В конференцию Медико-хирургической академии. О соли из корня змеиного». Сочинение своё, как я понял, он готовил туда, откуда его когда-то выгнали за дерзость профессору химии.

Мерил он и меня, как свою рыжую собаку, на пуды и граны, только меры мне так и не нашёл.

Заковали Вертоградова в железа в ту же ночь, на съезжей, как доложил мне потом Ширяев. Генерал Луговской обещал, что химик пойдёт в кандалах до Рождества, а до него оставалось ещё одиннадцать дней.

Извозчику, который ждал нас у моста, я отдал целковый, и он перекрестился второй раз. Гришку я усадил в сани рядом с собой и укрыл полой своей шубы, как маленького. До самой Кирочной он стучал у меня под мышкой зубами и всё порывался рассказать, как было, а я велел ему молчать и дышать в мех.

* * *

Едва Устинья увидела белые щёки Гришки, как всплеснула руками и кинулась во двор за снегом, и перехватил я её у самой двери.

— Тереть надо, барин! Снегом, покуда не отошли, все так делают!

— В полку снегом и тёрли, — поддакнул от печки Касьян, наш истопник.

— Оттого в полку пальцев и недосчитывались, — ответил я. — Таз тёплой воды, Устинья. Тёплой, не горячей. А снег свой отнеси обратно во двор.

Снег рвёт подмороженную кожу, как тёрка, а греть её надо исподволь, и Гришкины руки я опустил в таз сам. Гришка зашипел, когда кровь пошла назад в пальцы, и тут же заулыбался во весь рот. К щекам и ушам ему Глаша прикладывала тряпицы, смоченные в той же воде, и краснела при этом сильнее, чем он сам.

Найда, которую Касьян привёл из истопницкой, обнюхала Гришкин тулуп и вдруг зарычала, низко, вздыбив шерсть на загривке. От тулупа несло нашатырём из красильни, и я понял, что бывшего хозяина она помнит лучше нас всех. Гришка протянул ей мокрую руку, Найда обнюхала и её, перестала рычать и лизнула ему ладонь.

— А я ему слово-то сперва спросил! — Мартын стоял в дверях и сиял. — Он мне стерлядь, а я ему самовар, всё как Евстигнеич учил. Не скажи он слова, я б его и за ворота не пустил.

— Не пустил бы, — подтвердила Настя. — Он и у меня, Михайло Алексеевич, слово спросить хотел, да вовремя одумался.

Устинья захохотала, и Мартын побагровел до самой бороды.

— Так ведь порядок, барыня, — пробурчал он. — Сам барин велел.

Отогревшись, Гришка рассказал мне всё сам, и рассказывал так, что про ужин в людской забыли все. Сани химика у Сенной нырнули в переулок, пристав застрял меж возами, а Гришка соскочил, кликнул на углу извозчика и погнал следом, держась от чужих саней шагов за сто.

— Ехать-то он не хотел, барин, — говорил Гришка, блестя глазами. — Говорит, не повезу, мне потом твой барин голову снимет. А я ему медяков в рукавицу и говорю, барин мой лекарь, он тебе её обратно пришьёт.

Глаша прыснула в фартук, а я спросил о том, что было для меня важнее.

— Отчего же ты сам ко мне не поехал, извозчика послал?

— Так ворота ж, барин! Уйду я, он кубы свои увезёт, ищи его потом. А извозчику на слово кто поверит? Вот я ему слово и дал.

Тут в людской стало тихо, и я подумал, что весенний пряник Гришка отработал сполна.

Я усадил его на лавку подле себя.

— Один ты в другой раз не бегай, Гриша, — сказал я при всех. — А за нынешнее с понедельника пойдёшь к Терентию в Мариинскую. Будешь учиться крутить винт при ртутной трубке и считать пульс. Хватит тебе сапоги чистить.

Гришка открыл рот и так его и не закрыл.

Настя переглянулась со мной, сходила к себе и положила ему на колени новую заячью шапку, припасённую к Рождеству, взамен той, что он потерял у канавы.

Заснул Гришка у печки, прижимая шапку к груди, и будить его я не стал. Найда легла у его ног, хотя место её было при Касьяне, и Касьян ей ничего не сказал.

* * *

В воскресенье после обедни мы с Плетнёвым, моим вторым лекарем, и с Терентием пошли по домам всех двадцати, кто подписывался на порошок от удара. Ртутных трубок у нас было три, и две из них Штосс выдал мне из запаса двора, скрепя сердце и с записью в денежную тетрадь. Кухарок в этих домах заранее предупредили Агафья с Елизаром, моим пожилым учеником, и нас уже ждали.

Первой нас приняла полковница из угольного дома, та самая, что в среду не отдала Насте порошка и до самых дверей расспрашивала её, правда ли, что я не сплю ночами. Склянку она вынесла сама и вручила мне двумя пальцами, как дохлую мышь.

— Так правда или нет, батюшка? — спросила она, едва я сел к столу. — Уж очень меня сон ваш интересует.

— Правда, сударыня. Мало сплю, — ответил я. — А вы?

— А я не сплю с самого Покрова! — Полковница махнула платком. — Оттого и порошок этот купила. Думала, у меня это к удару.

Ртуть у неё встала ровно, по-молодому, и про бессонницу я стал расспрашивать иначе.

— Чай на ночь пьёте?

— Чашек пять, батюшка, с вареньем. Иначе какой же вечер?

— А после обеда ложитесь?

— Часок, а то и два.

— Вот и весь ваш удар, — сказал я. — Чай пейте до обеда, после обеда не ложитесь, и сон к вам придёт сам.

Девушка, что подавала нам чай, всё прятала руки под передник, а мою чашку поставила так неловко, что я увидел её запястье, красное, в трещинах и лоскутах слезающей кожи. Полковница проследила мой взгляд и отодвинулась от девушки вместе со стулом.

— Не глядите на неё, батюшка, — зашептала она так, что слышали все. — Феня это, с осени её из деревни взяла, а она, извольте видеть, облезает вся. Проказа, не иначе! Завтра же назад отправлю, покуда весь дом не перезаразила.

Феня вспыхнула до слёз, и чашки у неё на подносе звякнули.

— Назад не отправляйте, сударыня, — сказал я. — Привезите её завтра утром в Мариинскую, там я её и посмотрю как следует.

У отставного советника двумя домами дальше напор оказался высокий, за сто семьдесят, только жаловался он мне на другое. Стоило ему повернуть голову к окну, как в глазах у него темнело, а на праздник Введение он так и сел на пол посреди гостиной. Шею ему подпирал высокий галстук, накрахмаленный так, что не гнулся, и обмотанный в три оборота.

Галстук этот я развязал сам, и советник охнул от облегчения. Под тугим узлом у него приходился каротидный синус, узелок на сонной артерии, по которому тело сверяет напор крови. Стоит его сдавить, и сердце сбавляет ход, а в глазах темнеет.

— Душит он вам жилу, сударь, — сказал я. — Носите повольнее, и темнеть перестанет.

Советник при мне повертел головой туда и сюда, перекрестился и велел камердинеру подать шейный платок помягче.

Сосед генерала Луговского по Миллионной, тоже генерал и тоже обманутый, встретил меня требованием вернуть ему десять рублей за склянку. Порошок у него отобрали тогда же, когда и у Луговского, а деньги, как он полагал, остались у мошенника, и он желал знать, у какого.

— У казанского купца, ваше превосходительство, — ответил я. — Полиция его ищет.

— Сыщут, так пусть мне первому и отдадут! — Генерал погрозил пальцем в окно. — Я ему, подлецу, ещё и лекаря в счёт поставлю!

Всех двадцать я записал к себе в лист. У двенадцати ртуть стояла высоко, у двоих так, что впору было пускать кровь, и соль из барвинка я обещал им только после того, как проверю её на своих. Пока же велел до праздника не налегать на солёную рыбу, которую в пост на Литейной ели все.

Генерала Луговского, которому лежать было велено до понедельника, я смерил последним, когда на Миллионной уже зажигали фонари. Напор у него ещё держался низкий, зато голос к старику вернулся прежний, командирский.

— Слыхал! — закричал он, едва я вошёл в спальню. — В железах! Я же вам говорил, Салтыков! — Он велел лакею подать два стакана. — Вина бы за такое, да вы ж не позволите. Пьём квасом! За Гришку вашего!

Квас у генерала оказался ядрёный, в нос шибало, и пил я его стоя. Вертоградов хотел торговать моим именем, а привёл ко мне двадцать новых больных.

Был у меня враг, а по итогу все его действия только на пользу сыграли.

* * *

С солью из барвинка всё шло своим чередом. В понедельник Кологривов принял первую четверть грана, и к полудню ртуть у него сошла со ста пятидесяти пяти на сто сорок, а пульс почти не прибавил. Спал старый лекарь в ту ночь, по его словам, как в молодости.

К среде, как и было уговорено, Лемке снял большую выварку, и соли хватило на всех моих троих. Мейер, уже на ногах, записывал их числа в лист и в перерывах сыграл-таки с Кологривовым партию в шашки, должок с прошлой Пасхи, и проиграл её с превеликим удовольствием.

Гришка явился в больницу раньше меня, в понедельник затемно, в новой шапке, и всё утро простоял у Терентия за плечом, шевеля губами и считая за ним пульс, пока тот не стянул с него шапку и не уступил ему винт.

Полковница привезла служанку Феню к десяти часам, в своей карете, только сама дальше порога приёмной не пошла, и я видел, как она держит у носа склянку с солями.

— Quid est, голубчик? — спросил Мейер, заглянув в приёмную.

Тем же вопросом он встретил меня в первый мой день в Мариинской, только звал тогда господином Салтыковым. Вопрос этот означал: «Что это?».

— Сейчас узнаем, Карл Фёдорович, — ответил я.

Руки у Фени были красные и опухшие от кончиков пальцев до самого запястья. Кожа на них потрескалась и слезала лоскутами, а меж пальцев сидели мелкие пузырьки. Выше запястья она была чистая и белая, и граница шла ровной чертой, как у надетой перчатки. Таких ровных границ проказа не знает, и какая работа их провела, я уже догадывался.

Сперва я взял иглу и тронул ею кожу на тыльной стороне ладони. Феня ойкнула и отдёрнула руку.

— Больно? — спросил я.

— Больно, барин.

— Вот и славно. — Я обернулся к порогу. — Проказа, сударыня, мертвит кожу, и человек иглы не чует. А ваша Феня чует, да ещё как.

Потом я поднёс её руку к лицу, и от неё потянуло смолистым духом, который не взял даже щёлок.

— Чем ты работала, Феня, перед тем как руки пошли пятнами?

— Полы натирала, барин. К Рождеству. Воском со скипидаром, во всех комнатах, три недели кряду.

— Все девки натирают! — донеслось от порога. — И ни у одной такого нет!

— У одной кожа скипидар терпит, сударыня, а у другой на него сердится, — ответил я. — У Фени сердится.

Мейер снял очки со лба и поглядел на меня поверх них.

— Non lepra, голубчик?

— Нет, не лепра, Карл Фёдорович. Всё дело в скипидаре.

А точнее — в аллергии. Но слова этого вслух называть я не стал.

Проверить это я решил так, чтобы поверила и полковница. На внутренней стороне левого предплечья, где кожа была ещё чистая, я капнул скипидару и заклеил каплю пластырем, а на правом таким же манером каплю деревянного масла. В моё время такую пробу зовут аппликационной, а придумают её почти через девяносто лет.

Мейер записал на краю листа, на какой руке что, и объявил мне, что пластыри снимать станет сам.

Ночевать Феню я оставил в женской палате, а руки ей велел держать в примочках из отвара дубовой коры и не чесать, хоть бы и очень хотелось. Феня кивала на каждое слово и прятала ладони за спину, пока сиделка не увела её в палату.

Наутро полковница приехала снова, и на этот раз я пустил её дальше порога. Мейер снял пластыри при ней. Под левым у Фени вздулось красное пятно, усыпанное пузырьками, а под правым кожа осталась чистой, и чесалось пятно так, что девушка не знала, куда себя деть.

— Так, стало быть, не проказа? — спросила полковница и впервые подошла к Фене на шаг.

— Скипидар, сударыня, — ответил я. — Не будет скипидара, не будет и болезни. Через неделю-другую старая кожа сойдёт и нарастёт новая. Примочки из дубовой коры, покуда мокнет, потом спермацетовая мазь от Лемке, а на ночь нитяные перчатки, чтобы не расчёсывала. И полы пусть натирает кто-нибудь другой.

— Кто же их тогда натирать станет? — растерялась полковница.

— Поищите другую служанку. А этой рекомендую дать иную работу, — сказал я. — Уверен, занятие это вас так утомит, что и бессоницы никакой не станет.

Хозяйка Фени сперва ахнула, потом расхохоталась так, что из палаты выглянула сиделка. Бумагу она у меня всё-таки выпросила, для прочей прислуги и для соседок, и я написал на листе крупно, чтобы прочли все.

«Скипидар. Проказы нет. Лекарь Салтыков».

Феня поблагодарила меня и заплакала, на этот раз от радости. Кологривов, глядевший на всё это от двери, усмехнулся и объявил, что за сорок лет практики повидал трёх прокажённых и все трое, выходит, были от скипидара.

* * *

Виллие приехал в Мариинскую в среду, сам, хотя мог бы прислать записку, и начал прямо с дела, едва я увёл его в больничную аптеку и притворил дверь.

— Записку вашу, господин Салтыков, я положил государю на стол, а с ней и тетрадь химика, которую мне прислал главнокомандующий, — сказал он. — Прошение генералов он представил ещё раньше. Государь читал при мне. Про Мейера тоже.

— И что же?

— Высочайшее повеление вышло вчера. — Виллие достал из-за обшлага сложенный лист, но разворачивать не стал. — Вертоградова сослать в Нерчинские заводы, в работу. Кубы его и соль передать в Медико-хирургическую академию.

Выгнали его оттуда когда-то за дерзость, а теперь туда же везли его кубы, сам же он ехал плавить серебро, со всеми своими золотыми руками. Жалел я одни эти руки. В плане науки соображает он очень хорошо. И создать мог многое. Но сам по себе человек оказался гнилой. И в этом вся беда.

— Сочинение его, что нашли в красильне, конференция слушать не станет, — прибавил Виллие. — Прочтут там вашу записку, и прочту её я сам.

— А казанский купец? — спросил я.

— Взяли у Московской заставы, с обозом. — Виллие едва заметно усмехнулся. — Ваш Николай Мироныч разослал приказчиков по всем постоялым дворам у застав. Купец купца, говорит, завсегда сыщет. Казанцу велено из столицы выехать, и торговать ему здесь запрещено.

Две аптеки на Невском в тот же день прислали к Лемке за хинной солью, и Адам Васильевич, как он мне потом рассказывал, отпустил им её с самым ласковым видом и по прежней цене.

В четверг утром ко мне в больницу заехал полицейский Ширяев.

— Химик вас просит, сударь, — сказал он. — Перед отправкой. Говорит, есть что сказать.

— Передайте, что мне некогда, — ответил я. — У меня больные.

— Так я и думал. — Ширяев поскрёб подбородок. — Он велел, ежели откажете, передать вам два слова. Что мера ваша вышла верная. И что голова у него всё равно лучше.

Голова у него и правда была хорошая. Только жил он, как сказал мне ещё в первый раз Лемке, одной своей головой, и людей при ней для него не было.

Партию колодников отправили из Петербурга в четверг же, девятнадцатого декабря. Вертоградов ушёл с ней в кандалах, до Рождества, как и обещал генерал, и про собаку, брошенную им в клетке, что жила теперь у меня при Касьяне, так ни разу и не спросил.

Вечером от Лемке мне принесли записку. Готлиб, кладбищенский сторож с Голодая, заходил к нему за магнезией и велел передать, что Марта третью ночь спит и не кашляет.

Химика одолели числа Мейера да генеральский гнев. Выследил же его мой Гришка.

И я рад, что мы среагировали так быстро. Наша скорость предотвратила новые жертвы. В этом, выходит, тоже заключается лекарская участь.

* * *

В субботу я наконец вернулся к своим рекрутам в Преображенскую слободу, где не был целую неделю. Лаптев, наш кашевар, вышел ко мне из светлицы, вытирая обожжённые руки о фартук.

— Заждались, ваше благородие, — сказал он с укором. — Ребята уж толковали, что вы нас на химика променяли.

Голенищев, капитан гренадерской роты, на этот раз привёз гири из полкового цейхгауза, с казённым клеймом, и сам поставил их на чашку весов. Дятлов, мой унтер, взвесил каждую на ладони и только тогда кивнул.

— Честные гири, — доложил он. — Сам глядел.

Мои прибавили за неделю по два фунта с лишком, гренадеры по фунту. Голенищев покрутил ус, заглянул в оба листа и, к моему удивлению, пожал руку Никитину, моему первому ученику, который кормил теперь его гренадер по моей науке.

— Вдвое против прошлого, Алексей Степанович, — сказал капитан. — Так, глядишь, к Святой неделе и обгоним.

Никитин покосился на меня и ухмыльнулся, и я вспомнил его «это мы ещё посмотрим».

Соревноваться с Никитиным мне было не зазорно. Мы оба делали доброе дело. А тот факт, что мы пытаемся друг друга обогнать… Что ж, это даже к лучшему. Добрая конкуренция ещё никому не мешала!

Правда, была проблема.

Один Минька не прибавил ни фунта, хоть ел, по словам Дятлова, за двоих и просил добавки. Худоба при таком аппетите говорила мне о глистах, и цитварного семени от Лемке ему хватит на три дня, чтобы выгнать всех нахлебников из его организма. Кормил Минька, выходит, не одного себя.

Савке пришло письмо из деревни, писанное рукой дьячка, и читать его пришлось мне, при всей команде. Жена родила ему сына ещё на Михайлов день, и мальчика окрестили Петром, как Савка и просил. Оба, писал дьячок, были живы и здоровы. Савка выслушал всё стоя, потом сел на нары, накрыл лицо шапкой и так сидел, пока здоровяк Антип не толкнул его в плечо.

— Барыне поклонись от меня, ваше благородие, — сказал он наконец глухо, не открывая лица. — Той, что письмо моё писала. Скажи, Петром назвали.

Федот, первый в моей команде балагур, на этот раз не пошутил ни разу, ни на весах, ни после, когда Минька сошёл с помоста ни с чем. Он всё торчал у окна и ковырял ногтем наледь на стекле, и я это отметил, только за другими делами тут же забыл.

Дятлов догнал меня уже в сумерках, у ворот слободы. Унтер оглянулся на светлицу и заговорил шёпотом, чего я за ним прежде не замечал.

— Ваше благородие, Федота нету. С обеда как сквозь землю провалился. Шинель на нарах, а сапоги взял.

— В город отпросился?

— Не отпрашивался. — Дятлов помолчал. — Ребята шепчутся, что в бега подался. Начальству я пока не докладывал. До вечерней зари ещё часа два.

С забритым лбом, который у Федота толком ещё не оброс, далеко по Петербургу рекруту не уйти. Первый же патруль признает в нём беглого, и знал это Федот не хуже меня.

Проклятье… Только дерезертирства мне не хватало. И дезертир ли он на самом деле?

Хотя сейчас меня беспокоил только один вопрос. Ведь я в ответе за этих людей и должен разобраться, пока ещё не стало слишком поздно.

Куда же Федот мог податься за четыре дня до Рождества?