Глава 10

Корень Вертоградов скупил у индийцев весь, до последнего фунта, и в Петербурге его теперь не было ни у кого, кроме него самого. Барвинок же ему у меня не перекупить. Эта трава растёт под снегом на старых лютеранских могилах, на Голодае, сторож Готлиб пускает туда лишь своих, и про силу в ней не знает никто, кроме меня.

Отвар, что Лемке сварил из неё в прошлую субботу, вышел слабым оттого, что сила в барвинке разлита по всему листу, как в хинной коре по всему пуду. Значит, силу эту надо собрать в соль тем же способом, каким мы с ним варим хинную. В моём веке из такой соли делали «Кавинтон». Напор она сбивала мягче змеиного корня и пульса не урежала. Тоски же от неё, сколько я помнил, не бывало.

Мерить её я стану по ртути, с четверти грана, у постели того, кому лекарство нужно и кто сам на него согласился. Ровно наоборот тому, как мерил свою соль Вертоградов, на собаках из клетки и на моём старом Мейере.

Это и будет наша первая с ним война, и выиграю её я. Моих троих больных он у себя не дождётся.

А сам Вертоградов пускай пока погуляет. Гулять ему, по моему разумению, оставалось недолго, и начинать мне следовало с собственного дома, куда он вчера вошёл с поддельной моей запиской.

Людскую я собрал через четверть часа. Пришёл Касьян, истопник с медалью за Очаков, пришёл Мартын, дворник, доставшийся мне вместе с домом, кухарка Устинья, Глаша, что прибирает у нас комнаты, и Гришка. Настя спустилась последней и встала у двери, сложив руки, как и положено барыне, когда в доме беда. Собаку я уложил на рогожу у печки, и она сразу закрыла глаза.

— Велите сечь, барин, — сказал Касьян, глядя в пол. — По-солдатски, сколько положено. Пост свой я не устерёг. За такое в полку секут.

Устинья перекрестилась и всплеснула руками.

— Говорила я вам, барин, ещё осенью! Касьян на что взглянет, всё вянет!

— На пряник я глядел, матушка, а он, гляди, целёхонек, — огрызнулся Касьян.

Мартын у двери ухмыльнулся в бороду, и я повернулся к нему.

— А ты, Мартын, где был, когда тот человек шёл через двор?

— У ворот, барин, где ж мне быть. — Мартын сразу перестал ухмыляться. — Он сказал, что от вас, а я человек ярославский, доверчивый.

— Ишь, доверчивый, — фыркнула Устинья. — Ярославский!

Сечь я никого не собирался. Истопник Капитон у Бутурлиных, что подменил когда-то отцу Насти сердечные капли, продался за горсть чужого серебра, а Касьяна провели моей собственной рукой, и провели так ловко, что обманулся бы и грамотный.

— Сечь не стану, — сказал я. — Учить стану, Касьян, и это будет похуже розог. Руку мою тот человек видел вчера у себя на столе и подделал за один вечер, а записку свою, заметь, унёс с собой.

— Что ж нам теперь, барин, всякому на слово не верить? — спросила Глаша и тут же сама испугалась, что заговорила при всех.

— На слово как раз и верить, — ответил я. — Только на одно, на наше.

Порядок я объяснил им коротко, загибая пальцы. С сумерек ворота на запоре, и Мартын спрашивает всякого, к кому он идёт и от кого. Кабинет мой отныне заперт, ключ при Касьяне, и входить туда никому, кроме меня и Настасьи Петровны. Кто бы ни пришёл в дом от меня, хоть с запиской, хоть с иконой, должен сказать слово, и кто его не скажет, того со двора гнать. Чужим не сказывать, дома ли барин, и когда вернётся, тоже не сказывать. Почудится что неладное, Гришка бежит к будке на углу.

— А слово-то какое, барин? — спросил Гришка.

Слово требовалось такое, чтобы чужой его ни в жизнь не угадал и чтобы свои помнили его даже спросонья, и долго я над ним не думал.

— Стерлядь, — сказал я.

Устинья побагровела до самого платка. Стерлядь, которую в день моих именин она два часа отстаивала у печи от Матрёны, старой няньки барона, в этом доме, сколько я знал, помнил всякий, и Мартын захохотал так, что собака у печки подняла голову. Глаша шёпотом повторила слово раз пять, шевеля губами, и я понял, что не забудет она его до самой своей свадьбы.

Пряник с полки я принёс с собой и положил на стол, чтобы видели все. Гришка взял его первым, шагнул к печке, и я решил было, что пряник сейчас полетит в огонь. Но у самой печки он вдруг остановился, повернул пряник к окну и стал разглядывать оттиск.

— Барин, — сказал он совсем другим голосом. — А пряник-то с Садовой. Таким же он меня весной и угостил, у москательной лавки. Там разносчик с лотком стоит, у него на всяком прянике петушок оттиснут. Вот он, петушок.

Кривоватая птица на прянике и вправду была, с хвостом до самого края, и я взял пряник у Гришки из рук.

— Молодец, Гриша, — сказал я. — Сжечь его всякий бы сумел, а ты рассмотрел. Посмеяться над тобой он хотел, а вышло, что сам себя выдал.

Гришка покраснел до ушей и сунул руки за пояс.

— Я ж ему тогда ваш лист за такой пряник и отдал, барин. Гордился ещё, дурак. А нынче он мне второй подкинул, в насмешку.

— Ему эта насмешка ещё выйдет боком, — ответил я и убрал пряник за пазуху.

Собака тем временем подползла к огню, и Устинья, едва я на неё взглянул, упёрла руки в бока.

— А псину-то, барин, куда? В доме иконы, а она у печки разлеглась, как у себя в конуре!

— Ко мне её, в истопницкую, — сказал вдруг Касьян и впервые за всё утро поднял голову. — Мы с ней оба нынче у Устиньи в немилости, нам вместе и сторожить.

Рыжая эта псина была собственной собакой Вертоградова, и бросил он её замерзать в клетке. Второй раз её никто не бросит, решил я. Жить ей теперь у нас, при Касьяне, и в обиду её здесь не дадут.

— Найдой её назовём, — сказала Настя от двери. — Раз нашлась.

Людская загомонила, и под этот гомон Настя подошла ко мне.

— Слово они выучат, Михайло Алексеевич, — сказала она тихо. — А стеречь дом кто их научит? Вы ведь с утра до ночи в больнице.

— Евстигнеич научит, — ответил я. — Касьяна он мне сосватал, вот пусть с него и спрашивает.

Записку в крепость, к Евстигнеичу, я написал тут же, на краю кухонного стола, и вторую Ширяеву, приставу нашей Литейной части, и обе отправил с Гришкой. По чужой записке в мой дом больше не войдёт никто. Остальному моих людей научит человек, простоявший в караулах полжизни, а сам я взял извозчика и поехал к Лемке.

* * *

Аптека на Мещанской в царский день стояла полупустая. Приказчик скучал за весами, а сам Адам Васильевич, мой компаньон по хинной соли с первой моей петербургской зимы, выслушал меня у себя за перегородкой, у остывшего куба, и снял очки.

— Соль из Immergrün? — переспросил он. — Герр Салтыков, этой травой у нас в Германии кровь из носу унимают, а на могилы её сажают, чтобы помнили. Соль от удара из могильной травы! Что люди скажут?

— Хинную кору у вас в Германии тоже полтораста лет пили толчёной, ложками, — ответил я. — Покуда мы с вами не собрали её силу в щепоть. С барвинком будет то же самое. Сила в листе есть, Кологривов на вашем отваре напор держит, я его в понедельник мерил. Мало её, и разлита она по всему листу.

Лемке повертел очки в пальцах и долго молчал. Спорить со мной о науке он давно бросил, спорил он теперь только о своём имени, и я ждал, когда разговор до имени дойдёт.

— Способ тот же, что с корой, — проговорил он наконец. — Кислая вода, потом щёлочь, потом спирт. Лист другой, и выйдет ли из него соль, я вам не скажу. Сколько же её давать?

— Этого никто на свете не знает, — сказал я. — Узнавать будем по ртути, с четверти грана, у постели больного, который сам на это согласится. Напор и пульс через каждую четверть часа, наутро половина, и так до верной меры.

— Вертоградов мерил собаками, — Лемке надел очки. — А вы, стало быть, ртутью.

Только тут он и заговорил о том, о чём думал весь этот разговор.

— А с мелом как же? Две аптеки на Невском нашу соль до сих пор не берут. Я сорок лет на чистом товаре, герр Салтыков.

— Капля кислоты, Адам Васильевич, — ответил я. — Мел в ней шипит, а хинная соль растворяется молча. Позовёте провизоров с Невского и при их же глазах капнете кислотой в обе соли разом, в вашу и в его. Шипеть в вашей будет нечему. Но это после. Слух этот уйдёт вместе с тем, кто его пустил, а уходить ему, сдаётся мне, скоро.

Лемке усмехнулся и полез в конторку за бумагой.

— Листа нужен пуд, никак не меньше. Отвара у меня осталось две бутыли, одну я и пущу в ночь на пробу, чтобы проверить способ. Выйдет соль из отвара, выйдет и из листа.

Записку Готлибу он написал сам, по-немецки, крупными готическими буквами, и вложил в неё денег за труды. Я приписал внизу по-русски два слова от себя, и с этой запиской на рассвете на Голодай должен был выехать Елизар, мой пожилой ученик, с мешками и заступом.

Домой я ехал и думал, что к субботе станет ясно, будет ли у меня чем лечить моих троих.

* * *

У ворот собственного дома меня остановил Мартын.

— К кому изволите, барин, и от кого? — спросил он с таким лицом, что я едва не рассмеялся.

— К себе, Мартын. От себя.

— Проходите, — разрешил он и оглянулся на крыльцо. — Только там у нас Евстигнеич. Лютует.

Евстигнеич, караульный из крепости и сорок первый, как он сам себя звал, из стариков барона, стоял посреди двора в шинели, с медалью на груди, и гонял моих людей, как новобранцев на плацу. Пришёл он после смены, по моей записке, и с порога объявил, что дом баронской дочери надобно стеречь пуще всякой крепости.

— Касьян мой человек, ваше благородие, мне за него и ответ держать, — сказал он, вытянувшись передо мной. — А заодно и с прочих спрошу. Плохо у вас тут с караулом, дозвольте доложить. Слово вы им дали хорошее, только слово одно, а надобно два. В крепости у нас пароль с отзывом на одну букву дают, для памяти. Вы скажете стерлядь, а вам в ответ самовар, и обоим ясно, что свои.

Проверку он устроил при мне. Егорыч, отставной унтер барона, которого Евстигнеич привёл с собой, тот самый, что в августе держал у кареты дверцу и стоял при этом не шелохнувшись, вышел за ворота, нахлобучил шапку на брови и постучал, держа в руке записку, исписанную каракулями.

— От барина я! — прохрипел он чужим голосом. — Барин велел склянку в больницу везти, спешно!

Мартын, к моему ужасу, отодвинул засов.

— Стой! — рявкнул Евстигнеич. — Ворота у тебя, Мартын, что кабак на Сенной, заходи кто хочет! Слово спросил?

— Так он же от барина, — растерялся Мартын.

— Они все от барина! — Евстигнеич ткнул пальцем в записку. — И тот, вчерашний, тоже был от барина!

Глаша открыла Егорычу дверь в сени и от смущения не спросила у него вообще ничего, только присела и покраснела, и Евстигнеич у меня за спиной закатил глаза. Устинья слово спросить не забыла, но на «студень», который пробормотал ей Егорыч, махнула рукой, похоже, мол, и пропустила его дальше, а потом ахнула и закрестилась, потому что шёл пост.

До кабинета Егорыч, однако, не дошёл. В проходе у меня на глазах встал Гришка, расставив ноги, с кочергой в руке.

— Слово говори! — потребовал он.

— Студень, говорю ж! Барин велел спешно…

— В пост студня не бывает, дядя! — Гришка не сдвинулся с места. — Слова не знаешь, значит, не от барина. Ступай назад, откуда пришёл!

Евстигнеич усмехнулся и тронул медаль на груди.

— Вот это часовой, — сказал он. — Этого не проведёшь, ваше благородие.

Напоследок я вышел на крыльцо сам и постучал в собственную дверь. Гришка открыл, увидел меня и всё равно загородил проход.

— Слово, барин.

— Стерлядь, — сказал я.

— Самовар, — ответил Гришка с самым серьёзным видом и только тогда посторонился.

Настя смеялась за его спиной в ладонь, а Евстигнеич, я видел, сиял, хоть учил парня и не он.

Касьяна Евстигнеич поставил на ночь при кабинете, с ключом на шнурке, и Найда, которой Устинья к вечеру простила иконы, улеглась у его ног на старый тулуп. Сторож при доме у меня теперь был, и при стороже собака.

Провожая меня до кабинета, Гришка замялся у двери.

— Барин, пустите меня к делу. Химика того я весной в лицо видал, у той самой лавки. Ежели его там станут ждать, я его с первого взгляда признаю.

— Пущу, Гриша, — ответил я. — При Ширяеве будешь.

Дом мой к ночи был заперт не хуже крепости. За пазухой у меня лежал пряник с Садовой, первая ниточка к самому Вертоградову.

* * *

Карла Фёдоровича Мейера, старшего лекаря Мариинской, я застал утром в палате, в подушках и с очками на лбу. Пульс у него был шестьдесят два, ртуть показала сто десять на семьдесят, руки потеплели, и всё-таки по глазам старика я сразу понял, что ночь он провёл хуже своего пульса.

— Голубчик, — заговорил он, едва я сел. — Всё я ему рассказал. Про вас, про дом, про всё на свете. Продал я вас за своё учёное любопытство, старый дурак.

Ефрем Данилыч Кологривов, старейший наш лекарь, сидел у меня за спиной на соседней койке с прибором на коленях и сердито сопел. Он так и просидел тут всю ночь, сторожа своего немца.

— Давайте по порядку, Карл Фёдорович, — сказал я. — Что он у вас спрашивал?

— Где вы живёте. Кто у вас в доме. Когда вы спите.

— А вы ему что ответили?

Мейер открыл было рот и замолчал. Брови у него поползли вверх, к очкам, он пожевал губами, и я увидел, как он пытается вспомнить и не может.

— Сказал, что в больнице вы с восьми утра и до темноты, — проговорил он медленно. — А про дом… Про дом я ему ни слова не сказал, голубчик. Это я помню.

— И всё?

— Всё. — Мейер растерянно посмотрел на меня. — А мне-то казалось, что я ему всё выложил.

— Бредил он, сударь, — проворчал со своей койки Кологривов. — Ночью по-немецки бормотал, про ключи от аптеки, что их кому-то отдать надобно, а наутро очнулся и давай каяться. Я ему ещё тогда сказал, что каяться ему не в чем, да разве немца переспоришь.

Тут у меня всё и сложилось. Крови до головы Мейера в ту ночь доходило едва-едва, под утро он и дышать перестал, а проснулся с тяжёлой головой и с той же чёрной тоской, что летом уложила вдову на моём корне. «Всё рассказал» говорила в старике эта тоска.

— Карл Фёдорович, — сказал я. — Часы мои в больнице знает всякий извозчик на Литейной. А про то, что вечером в доме останется одна прислуга, Вертоградов узнал иначе. Ничего вы ему не выдали.

— Ничего? — Мейер приподнялся на локте.

— Ничего. Это вы на себя в тоске наговорили, а тоску нагнала соль. У вдовы от корня была такая же. Вертоградов уверял меня, что тоска бывает от грязи в корне, а соль его чиста. Похоже, ошибся он.

Мейер стянул очки со лба, протёр их краем одеяла и вдруг рассмеялся, тихо и хрипло, и лицо у него на моих глазах сделалось прежним.

— Стало быть, голубчик, я вам и тут пригодился.

— Ещё как пригодились, — ответил я. — Давайте теперь всё это запишем, пока помните.

Записку мы сели писать здесь же, на подносе для склянок, втроём. Легли в неё числа Мейера, каких нет больше ни у кого на свете, от шестидесяти восьми ударов поутру до той четвёрки, на которой у него съехало перо, и ночные наши замеры через каждую четверть часа.

Добавил я туда лист Плетнёва от генерала Луговского и тоску, что пришла к Мейеру наутро, а назвал её «Запиской о действии соли змеиного корня на человека», и Мейер потребовал, чтобы его имя стояло первым.

— Пусть знают, что старый дурак пошёл к нему сам, — сказал он. — И чтобы ни одна душа потом не сказала, что Салтыков пробовал эту соль на товарище.

Плетнёв, вернувшийся от генерала, подписал вслед за Кологривовым, Терентий приложил руку, и в полдень я отправил его с запиской к Виллие. Перед тем он ещё раз смерил Кологривова, и ртуть у старого лекаря встала на ста пятидесяти пяти против понедельничных ста пятидесяти.

Корень держит напор ещё неделю-другую после последней доли, это я знал, только мост под моими троими сужался с каждым днём. Николаю Миронычу и третьему моему больному я ещё на рассвете отписал, что корня больше нет, и велел пить отвар и ждать.

— Соль вашу из могильной травы первым приму я, сударь, — объявил Кологривов, опуская рукав. — Только по-вашему, по четверти грана и при ртути. По-вертоградовски я не согласен.

— С понедельника, Ефрем Данилыч, — ответил я. — Ежели соль у Лемке получится.

— Выйдет, — буркнул он и погрозил Мейеру пальцем. — А вы, голубчик, как встанете, так сразу за шашки. Партия за вами с прошлой Пасхи, и проценты на неё набежали.

Мейер был чист, и теперь это знал не один я. А первый довод против Вертоградова, записанный числами, уже ехал туда, где химику он понравится меньше всего.

* * *

Ширяев, пристав нашей Литейной части, пришёл в Мариинскую к полудню, по моей вчерашней записке, и лист из-под пряника перечитал у окна, шевеля усами, раза три.

— «Корень ваш я взял себе», — прочёл он вслух и поднял на меня глаза. — Своей рукой, сударь, и с подписью! Да он же сам себе приговор написал. Тут кража, да ещё подлог руки, и теперь мне есть за что его брать.

— Осталось найти где, — сказал я.

Об этом я думал с самого утра, и теперь у меня всё сошлось. Голова у Вертоградова была золотая, только жил он напоказ и о том, что будет с ним завтра, не думал совсем. Признание в краже он написал собственной рукой и подписал своей фамилией, чтобы я видел. Пряник, которым он хотел уколоть Гришку, купил у разносчика возле той самой москательной лавки на Садовой, где весной брал купоросное масло бутылями, а ни одной своей соли он не сварит, пока не купит масла.

Отравил он генеральские дома у самого дворца, да ещё моим именем. А приметы у него такие, что любой будочник запомнит, жёлтые пальцы до второго сустава, ожог через щёку, белёсые глаза и нашатырный дух за версту.

— По субботам он за маслом ездит сам, — подхватил Ширяев. — Ахметка на съезжей вспомнил. Никому химик не доверяет, всё своими руками. Да лавка-то та на Садовой, сударь, а Садовая не моя часть. Тамошний пристав мне не подчинён, и не любит он, когда к нему с Литейной лезут.

Тут я поймал себя на том, что прикидываю, где мне самому лучше сесть в засаду, и рассмеялся.

Кто он мне такой, этот Вертоградов? Химик, у которого ни чина, ни места, выгнанный из академии за дерзость. А обманул он генералов, и генералы ему этого не спустят. За каждым мерзавцем лекарь Салтыков бегать не обязан.

Не мой это уровень, потому что будет их много. Очень много.

Вот так, стоя здесь и сейчас, пересмотрел я свои выводы.

Моё дело продумать всё как следует и отдать тем, кому по чину положено, а у меня в больнице лежат больные. Мне лучше о них думать. Стариков я спас, а дальше на кой за ним гоняться? Когда это могут сделать за меня.

— Чужая часть станет вашей, — сказал я Ширяеву. — Нынче я еду к генералу Луговскому.

Генерал Луговской, тот самый, которого Плетнёв с Терентием отходили по моему листу в ночь на четверг, жил на Миллионной, и лакей его, седой, в ливрее, загородил мне дверь, едва я назвался.

— Чужих не велено! Генерал не принимают.

Лакея этого генерал, как я знал, выбранил за то, что тот пустил ночью в дом чужих людей, и теперь старик стерёг дверь не хуже Евстигнеича.

— Кто там ещё⁈ — донеслось из глубины дома, и лакей присел. — Пускай!

Генерал лежал в спальне на высоких подушках, сухонький, в ночном колпаке, и смотрел на меня так, как смотрят на неприятельский редут.

— Салтыков? — спросил он. — Так это вы меня травили, сударь?

— Травил вас купец, ваше превосходительство, моим именем и чужой солью, — ответил я. — Сварил её химик Вертоградов, поповский сын из-под Казани, а приказчик, собирая подписку, всем читал, что порошок сделан по способу Салтыкова, чтобы старики брали охотнее. Лист же, по которому вас отходили, писал я.

Старик долго молчал, и щека у него дёргалась, пока я ждал, на кого теперь повернётся его гнев.

— Поповский сын, — выговорил он наконец. — Меня. Генерала. Пятьдесят лет меня ни турецкая пуля не брала, ни шведская. А тут какой-то химик опоил, как мальчишку, порошком от удара! Да я его…

Прибор я привёз с собой и, пока генерал бранился, сам закрутил ему рукав на руке. Ртуть поднялась только до ста на шестьдесят, пульс шёл редкий, и соль из старика за полтора дня ещё не вышла.

— Лежать вам до понедельника, — сказал я, сворачивая рукав.

— Лежать я буду. — Генерал приподнялся на подушках. — А вот химик ваш у меня до Рождества в кандалах пойдёт, Салтыков, это я вам говорю! Нас на Миллионной шестеро таких обманутых, и все шестеро нынче же отпишут главнокомандующему. Я с ним в турецкую войну из одного котелка щи хлебал!

Прошение главнокомандующему под генеральский рык вывел лакей, а я тем временем рассказал генералу то, что продумал за утро.

— Брать его в лавке не надо, — сказал я. — Возьмёте в лавке, получите одного химика с бутылью масла, и он вам скажет, что купил его медь чистить. А проследите до логова, возьмёте и кубы, и мой корень, и тетрадь, где у него записан всякий гран. В лавку же посадим моего Гришку, в заднюю комнату, к щёлке в двери. Пальцы химик спрячет в перчатки, щёку в шарф, а в лицо его Гришка знает.

— Слугу в засаду? — Генерал фыркнул и вдруг ухмыльнулся. — А ведь дело, Салтыков! На слуг в лавках такие и не глядят. Он ведь их за людей не считает.

— И собак тоже, — ответил я.

— А мне-то чем теперь пить от удара, лекарь? Порошок мой отобрали, а напор, говорят, никуда не делся.

— Покуда ничем, — сказал я. — Напор у вас нынче низкий и ещё с неделю сам держаться будет. В воскресенье я объеду всех двадцать, кто подписывался на его порошок, и каждого смеряю, а соль из барвинка дам, когда проверю её на своих.

От генерала я уехал к трём часам. Город, который Вертоградов так презирал, начинал искать его со всех концов разом, и мне за ним бегать было незачем. Оставалось дождаться субботы.

* * *

Елизар вернулся с Голодая в сумерках, и не один. На низких санях, рядом с двумя туго набитыми мешками, я издали узнал Готлиба, кладбищенского сторожа, в том же тулупе, что и неделю назад, а рядом с ним сидела маленькая женщина в чепце и в тёплом платке крест-накрест.

— Барвинок, барин, — доложил Елизар, стаскивая шапку. — Два мешка с горкой. Сам копал, мне и заступа в руки не дал.

Готлиб первым делом спросил про Мейера и, узнав, что тот жив, пошёл к нему в палату как был, в тулупе, и я не стал его останавливать.

— Место ваше на кладбище, герр Мейер, уж точно подождёт, — услышал я из-за двери. — Барвинок на нём и так растёт, ложиться под него вам рано.

В дверях палаты он обернулся ко мне, вытирая глаза рукавом.

— Только пастору ни слова, господин лекарь. Листья я брал с брошенных могил, где родни никого не осталось. А узнает община, что сторож обдирает могилы, так меня со двора и прогонят.

— С пастором я объяснюсь сам, Готлиб, — донёсся из палаты голос Мейера. — Он меня тридцать лет знает.

Жену свою Готлиб вытолкнул вперёд, и она тут же спряталась за его плечо. Марта по-русски знала слов двадцать и половину из них потратила на то, чтобы сказать мне, что кашляет с Покрова и что пройдёт само. Голос у неё был сиплый, а когда она нагнулась поправить мешок, кашель схватил её снова, и ладонь сама легла ей под грудину.

Слушал я её поверх платья, при муже. Жара у неё не было, пульс шёл ровный, и в груди под трубкой оказалось чисто, ни хрипа, ни свиста, так что грудь тут была ни при чём.

— Когда она кашляет сильнее всего? — спросил я Готлиба. — Ночью? Лёжа?

— Ночью, господин лекарь. Как ляжет, так и заходится. И после ужина. Садимся мы за стол поздно, а кофе она у меня любит и вечером пьёт.

— А во рту у неё по утрам кисло?

Готлиб перевёл, и Марта закивала так часто, что у неё съехал чепец.

— Ja, ja. Кисло.

Ночью, когда человек лежит, кислота из желудка поднимается к самому горлу и щекочет его, оттого и кашель, и к утру садится голос. В моём веке от этого глотали таблетки полмира, а здесь хватит двух кирпичей и терпения. Мел, которым Вертоградов ославил соль Лемке, тоже пошёл бы тут в дело, и мысль эта меня развеселила.

— Под ножки кровати в изголовье подложите по два кирпича, — сказал я. — Чтобы голова лежала выше живота. Ужинать за три часа до сна, и полегче. Кофе после обеда не пить. А после еды по щепотке белой магнезии, у Лемке на Мещанской спросите, скажете, от Салтыкова.

Готлиб выслушал, кивнул и стянул шапку.

— Барвинок берите весь, господин лекарь. Сколько надо. Но с моих старых могил, с других не дам.

Обещание, данное Готлибу у кладбищенской ограды, я исполнил, а мешки к ночи уехали на Мещанскую, к Лемке. Дома же я отсыпал Гришке пригоршню медяков на извозчика, на всякий случай, и он спрятал их за пазуху. Завтра с полудня ему сидеть в москательной лавке на Садовой.

* * *

В субботу, к шестому часу, Лемке прислал за мной мальчишку из аптеки, и по одному тому, что прислал, я понял, что проба вышла.

На дне фарфоровой чашки лежала щепоть желтоватых игл. Под английским микроскопом Лемке, в который мы когда-то разглядывали хинную соль, иглы оказались тонкие и прозрачные, похожие на хинные, только мельче, и я не сразу смог от них оторваться. Адам Васильевич тронул одну кончиком языка и скривился от горечи.

— Горькая, как полынь, — сказал он с удовольствием. — Значит, сила в ней есть.

Вышло соли гран с десяток, Лемке взвесил её трижды. Мешки Готлиба мокли у него в кислой воде в трёх кадках, и большой выварки он ждал к среде. Десять гран из могильной травы лежали передо мной на аптечных весах, и скупить их у меня не мог уже никто.

В понедельник Кологривов получит первую четверть грана, при ртути, а к Рождеству соль эта будет у всех моих троих. Первую войну с Вертоградовым я, выходит, выиграл. Вторую он, если я всё рассчитал верно, проигрывал прямо сейчас, на Садовой.

С полудня у москательной лавки сидели Ширяев с тамошним приставом и будочники в тулупах поверх мундиров, а в задней комнате, у щёлки в двери, сидел мой Гришка.

Колокольчик над дверью аптеки звякнул так, что Лемке выронил ложку. На пороге стоял будочник нашей части, которого, не застав меня дома, послала сюда Настя. Шапку он мял в кулаке, а лицо у него от бега было мокрое, хоть на дворе стоял мороз.

— Сударь! — выдохнул он. — Пришёл химик! Сам, как вы и говорили, за купоросом!

— Взяли? — спросил я.

— Не велено было в лавке брать, вы ж сами велели… — Будочник утёр лицо рукавом. — Взял он два бутыля, сел в сани и покатил к Сенной. Пристав наш за ним следом. А у Сенной в субботу, сами знаете, возы с сеном да с дровами, не протолкнёшься. Сани его в переулок нырнули, а наши меж возами застряли.

И тут я понял, что не вижу своего слугу.

— А где Гришка? — настороженно спросил я.

— Парень ваш с нами в сани вскочил, а у Сенной соскочил и побежал за ним, сударь. Кликнул на углу извозчика, сунул ему медяков и погнал следом. Один. Пристав по переулкам ищет, а парня вашего с тех пор никто не видал.

Будочник помолчал и прибавил тише.

— Крикнул только, что второй раз его не упустит.

Шубу я натягивал уже на ходу, и Лемке молча подал мне шапку.

Гришка, выходит, так и не простил себе весеннего пряника. Он сильно себя винил и погнался за Вертоградовым один, на те самые медяки, что я вчера сам сунул ему на извозчика.

И где он сейчас, не знал никто.