Глава 9

Выход был один, и заключался он в том, чтобы делать оба дела разом.

Мейера, кроме меня, не вытащит никто, значит, к Мейеру еду я. Стариков же пусть ищут те, кто знает в этом городе каждую кухню и каждую будку, только расставить этих людей мне надо было сейчас же, пока не стемнело.

Бумага лежала у Вертоградова на столе, рядом с ретортами, и карандаш тоже. Я придвинул к себе лист и писал так быстро, как не писал рецептов даже под Пултуском.

Первую записку я написал Ширяеву, приставу нашей Литейной части, тому самому, с кем мы в августе вызволяли Настю. Утром по Литейной кто-то развозил на санях склянки, и будочники на углах не могли этого не видеть.

Вторую записку я писал Насте. Пусть берёт с собой Гришку и Елизара, моего пожилого ученика, с женой его Агафьей и обходит кухни. Кухарки на Литейной знают нас по запискам о здоровье прислуги, с которыми Елизар с осени ходит по домам, и всякую склянку с порошком от удара надо забрать у них до утра, сказав, что так велел лекарь Салтыков.

Виллие я написал короче всех. Яков Васильевич был главным медиком армии и лечил самого государя, и на Миллионной, где наша полиция не хозяйка, мне могло помочь только его слово.

Вертоградов стоял у меня за плечом и смотрел, как я пишу.

— Пишите, пишите, — сказал он. — Утром всё равно станет ясно, чья мера верная. Вы, господин Салтыков, жалеете всех подряд, от своего немца до последней собаки, оттого и бегаете. А я не жалею никого и потому всюду поспеваю первым.

— Потому вы и не лекарь, — ответил я, не поднимая головы.

Говорил он это всерьёз, и опаснее всего в нём было именно это. Злодеев, которые знают, что творят зло, я встречал в обоих своих веках. Этот считал себя правым и спал, надо думать, крепко.

Записки я сложил и отдал Терентию, моему помощнику при ртутной трубке. Ширяеву и Насте он отвезёт их сам, а записку для Виллие оставит в канцелярии у дежурного лекаря. Терентий выбежал, не дожидаясь второго слова.

Я взял со стола склянку с солью и сунул её за пазуху.

— Это моё! — Вертоградов шагнул ко мне.

— Это мой корень, — ответил я. — Пришлите за ним полицию. Ей тоже будет любопытно, отчего у вас в оранжерее не просыпаются собаки.

У двери я оглянулся. Рыжая собака в клетке у печи так и не подняла головы, только смотрела мне вслед из-под тяжёлых век, и бока у неё едва поднимались.

— За неё не тревожьтесь, — сказал Вертоградов, проследив мой взгляд. — Своё она отслужила.

Он засмеялся мне в спину, тихо, и смех этот я слышал, пока не закрыл за собой стеклянную дверь.

Сани понеслись по льду обратно, к Литейной, и всю дорогу я раскладывал в голове, что буду делать. Соль из змеиного корня отнимает у тела ту силу, что держит жилы тугими. Кровь от этого стекает в ноги и в живот, до головы её доходит мало, а сердце моего старика соль придавила тем же манером, и бьётся оно всё реже.

Лекарства, которое вернуло бы эту силу разом, в этом веке нет. Значит, кровь мне надо поднимать самому, жилы сжимать снаружи, сердцу помогать белладонной и держать человека живым, пока соль его не отпустит. Самое страшное, сколько я помнил, проходит за сутки, если человека эти сутки удержать.

Целые сутки мне предстояло не отходить от Мейера ни на шаг. А двадцать стариков оставались на тех, кому ушли мои записки, и ничего лучше я придумать не мог.

* * *

Мейер лежал всё там же, в больничной аптеке, на лавке у шкафа со склянками, укрытый двумя шубами. Рядом на табурете сидел Ефрем Данилыч Кологривов, старейший наш лекарь и один из троих моих больных на змеином корне, и держал его за запястье. Плетнёв, лекарь, который ходил у меня в больнице вторым, грел у печки кирпичи.

— Приехал он в одиннадцатом часу, весёлый, — заговорил Кологривов, едва я вошёл. — Сел в аптеке за свои листы и велел никого к нему не пускать. Жилу себе по часам считал и записывал, сторож видел. А во втором часу тот же сторож нашёл его вот так, на лавке. Пульс сорок был, как Терентий уехал, потом тридцать восемь. Белладонну я ему давал два раза, по пяти капель, под язык. Подымается и опять сходит! Дальше, сударь, я не знаю, что делать. Боюсь дать лишнего. Потерять его боюсь…

Он протянул мне лист, исписанный рукой Мейера, мелко и аккуратно, как Мейер писал всегда. Ещё у Вертоградова, поутру, старик записал себе шестьдесят восемь ударов. В одиннадцать часов вышло пятьдесят шесть, в полдень сорок восемь, и против этой строки он приписал по-латыни, что клонит в сон и закладывает нос. Последняя строка обрывалась на цифре «4», и перо от неё съехало вниз, через весь лист.

Лицо у Мейера было серое, губы бледные, а нос заложило так, что дышал он ртом, редко и мелко. Я приподнял ему веко. Белок под ним налился кровью, а зрачок оказался с маковое зерно. Руки у него были холодные до самых локтей, и вдохов я насчитал восемь в минуту, вдвое меньше нужного.

— Прибор сюда! — велел я Плетнёву. — Мерить будем всякую четверть часа.

Плетнёв крутил винт, рукав на руке Мейера надувался туго, ртуть ползла вверх, а я слушал трубкой на сгибе локтя, когда стукнет первый удар.

— Семьдесят на сорок, — сказал я вслух, и Кологривов перекрестился.

Числа эти значили для меня одно. Крови до головы старика доходит едва-едва, и ещё немного вниз, и он уснёт уже насовсем.

— В тёплую комнату его, ту, что за аптекой, — распорядился я. — Кирпичи в холстину и к бокам, к ногам. Ноги поднять выше головы, на две подушки. И холста мне, длинного, бинтами, сколько найдёте!

Мейера мы перенесли вчетвером, со сторожем, и уложили на койку у печи. Ноги ему я обматывал сам, туго, виток к витку, от ступней до самого паха. Кровь, стёкшую вниз, надо было выжать обратно, к сердцу и к голове, и холст делал это не хуже рук. В моё время для той же цели шили особые штаны, которые надувают, а здесь годился и простой бинт.

Белладонну я велел давать по три капли под язык, уложив Мейера на бок, и после каждой доли считать пульс. Чаще раза в полчаса давать её было нельзя. Перестараемся, и вместо редкого пульса получим бешеный, а сердце у старика надорвётся с другого конца.

— Упрямый немец, — проворчал Кологривов, не выпуская запястья Мейера. — Всю жизнь лезет первым, куда не просят. Он мне с прошлой Пасхи партию в шашки должен, так пусть сперва отыграет!

— Ещё сыграете, — сказал я. — Дайте только срок.

Терентий, развезя записки, поспел назад к семи и сменил Плетнёва у винта. В девятом часу ртуть показала семьдесят пять на сорок пять, к десяти восемьдесят на пятьдесят, пульс сорок четыре. Мейер так и не просыпался, только стонал, когда рукав стягивал ему руку, и однажды пробормотал что-то по-немецки, чего я не разобрал.

Записку свою, по словам Терентия, Настя прочла ещё в сенях и тут же стала одеваться. Ширяев же только выругался и пошёл поднимать будочников. Больше я ничего о них не знал до самой ночи и заставлял себя смотреть на ртуть.

Я сидел рядом и держал его за руку, холодную, с жёсткими пальцами, которыми он в мой первый день показывал мне больных. Летом, когда пристав увёл меня отсюда под караулом, этот старик всю ночь молился за меня по-лютерански. А когда я вернулся в больницу с Владимиром на груди, выбежал мне навстречу из аптеки и обнял так, что очки съехали ему на нос.

Всё ли я сделал, что мог? В моём веке у его койки стояли бы капельницы и лекарства, которые подняли бы ему напор в считанные минуты. Здесь же у меня были только кирпичи с холстом да склянка белладонны.

Отдавать его этой соли я всё равно не собирался.

* * *

Настя приехала около одиннадцати с Елизаром и Гришкой, накинув шубу прямо на домашнее платье. Корзину, обвязанную платком, Гришка поставил на стол передо мной, и Настя сама развязала узел.

В корзине рядами, переложенные соломой, лежали склянки тёмного стекла, и на каждой белел ярлык, который я теперь знал наизусть. «Два грана поутру, натощак».

— Четырнадцать! — сказала Настя. — Больше на Литейной ни у кого не нашлось, сколько мы ни спрашивали. Агафья обходила кухни с одной стороны улицы, Елизар с другой, а Гришка бегал между ними с корзиной. Агафью мы потом отпустили домой, к детям. Кухарки вас знают, Михайло Алексеевич. Стоило сказать, что лекарь Салтыков велел, и ни одна не спорила.

— Зато барыни спорили, — буркнул Гришка.

— Одна, — поправила Настя и улыбнулась впервые за весь вечер. — Полковница из угольного дома. Порошок, говорит, мне сам Салтыков прислал, и отдам я его одному Салтыкову в руки. Пришлось сказать ей, что я его жена. Так она меня до самых дверей расспрашивала, правда ли, что вы по ночам не спите.

— Ещё одна упёрлась, барин, — вставил Елизар. — Кухарка генеральской вдовы, та, что Агафье лист показывала. Барыне, говорит, порошок в собственные руки отдан, и я за него не ответчица. Агафья моя ей так и сказала, что барыня её завтра не проснётся и что за такое кухарку саму в острог сведут. Тут уж она и склянку принесла, и нас надоумила. Приказчик, говорит, вечером за деньгами придёт. Я тотчас к приставу и побежал.

Настя посмотрела на меня, потом на Мейера под шубами, и губы у неё дрогнули.

— Он будет жить? — спросила она тихо.

— Если я до утра отсюда не уйду, будет, — ответил я. — Поезжайте домой, Настасья Петровна. Вы сегодня сделали больше, чем вся полиция.

Она сжала мне руку и уехала, забрав обоих, а я ещё долго смотрел на закрытую за ними дверь.

Ширяев явился ближе к полуночи, при шпаге и с будочником, который тащил за ворот тощего парня в татарской шапке и в красном кушаке. Пристав выложил передо мной мятый лист, исписанный крупно и криво.

— Пришёл к генеральской вдове за деньгами, как ваш Елизар и сказывал. Тут мы его, сударь, и взяли. Кинулся было через двор, да у колодца растянулся на льду. — Ширяев поскрёб подбородок. — Двадцать склянок, это вам не конокрад! Лист при нём был. Четырнадцать склянок по Литейной, и все они, гляжу, уже у барыни вашей в корзине. А шесть на Миллионной, и туда мне ходу нет. Там чужая часть, да и генеральские дома у самого дворца мне ночью никто не отопрёт.

Парня звали Ахметкой. Он плакал и твердил мне, что хозяин его, казанский купец, съехал с постоялого двора ещё в сумерки, а куда, ему не сказал. Врать у него от страха не выходило, и я ему поверил.

— А химика ты знаешь? — спросил я. — Вертоградова?

Ахметка закивал и вытер нос рукавом.

— Как не знать, барин. Хозяин мой его боится, хоть и деньги ему даёт. Собак ему на Сенной покупали, по гривеннику, и ни одна назад не пришла. А про стариков химик сказал, что им всё одно помирать, так пусть хоть с пользой. — Ахметка всхлипнул. — И ещё у него тетрадь есть, барин. Там на вас целая страница. Сверху написано «Салтыков», а ниже всё числа да числа. Я сам видал, когда склянки грузили.

От этой страницы мне стало холоднее, чем от его собак.

Виллие приехал из дворца в первом часу ночи, прямо в мундире, с шубой на плечах и с моей запиской в руке. Он постоял в дверях, поглядел на Мейера, на холст у него на ногах и на прибор, потом снял перчатку и сам взял старика за запястье.

— Торговать лекарством мимо аптек запрещено, господин Салтыков, — сказал он, выслушав меня. — А этим, выходит, ещё и торговали вашим именем. — Он взял лист Ахметки и пробежал глазами шесть последних строк. — На Миллионной я распоряжусь сам. Чиновник из моей канцелярии с приставом тамошней части обойдёт эти дома до рассвета.

Склянку с солью Вертоградова я достал из-за пазухи и отдал ему. Виллие вынул пробку, понюхал и закупорил её снова.

— Её я заберу, — сказал он и кивнул на корзину. — И эти тоже, все до одной. Если дело дойдёт до суда, лучше им лежать у меня под печатью. А те, что с Миллионной, мой человек довезёт прямо ко мне.

— А Вертоградов? — спросил я.

— Ловить его пока не за что. Продавал купец. А Мейер ваш пошёл к нему сам. — Виллие сжал губы. — Оранжерею я велю опечатать на рассвете. Больше пока ничего.

— На Аптекарский я с ними поеду, сударь, — сказал мне Ширяев от двери. — Оранжерея не генеральский дом, туда и меня пустят. А дело с моей части началось, мне и глядеть.

— Он не остановится, Яков Васильевич, — сказал я. — К Новому году он понесёт свою соль в Академию.

— Знаю. — Виллие натянул перчатку. — Я на своём веку таких навидался. Только у этих обычно не бывает головы. А у вашего, по всему видно, есть. В Академии головы ценят, и ежели его соль там примут, спорить вам с ним придётся уже не в полиции.

Чиновник, которого Виллие отрядил на Миллионную, заехал ко мне в третьем часу. Пять склянок он вёз к Виллие под печатью, а шестой при нём не было.

— Отставной генерал Луговской, — доложил он. — Восемьдесят лет, ночами не спит и порошки пьёт, когда проснётся. Принял свою долю ещё в десятом часу вечера. Теперь не добудиться!

Оставить Мейера я не мог. Пульс у него только-только встал на сорока четырёх, и всякая минута решала, куда он двинется дальше. Тогда я сел к столу и написал наставление на одном листе, крупно и по пунктам, чтобы понял всякий, кто хоть раз брал в руки ланцет.

«Тепло к бокам и к ногам. Ноги выше головы и туго в холст, от ступней до паха. Класть на бок. Белладонны по три капли под язык, не чаще раза в полчаса и не более пяти раз. Пульс и дыхание считать всякую четверть часа. Перестал дышать, вдувать ему воздух мехами, хоть каминными, кончик обмотав тряпицей и вставив в угол рта. Губы прижать вокруг кончика, нос зажать. Нажимать тихо, на четверть хода, раз на пять счётов. Салтыков».

Ручные мехи, которыми в аптеке раздували угли под кубом, я велел сторожу принести и положить на лавку у койки Мейера. Что я написал для генерала, то должно было лежать под рукой и у меня.

Плетнёв с Терентием уехали с моим листом к генералу, и в комнате мы остались втроём, я, Кологривов и Мейер.

В четвёртом часу Карл Фёдорович Мейер перестал дышать.

Кологривов первым увидел, что грудь у него под шубой больше не поднимается, и вскочил так, что опрокинул табурет. Я поднёс к губам Мейера гусиное перо со стола, и пух на пере не шелохнулся. Пульс под моими пальцами ещё бился, редко, тридцать с небольшим, а дыхания не было. Давить ему на грудь, как тогда на Фонтанке, было незачем, сердце справлялось само. Ему нужен был воздух.

Мехи лежали на лавке, там, где их оставил сторож. Нос у Мейера заложило ещё с вечера, и через ноздрю мехи дули бы впустую. Кончик я обмотал платком, сдёрнутым с шеи, и вставил старику в угол рта. Кологривов по моему слову запрокинул ему голову, ладонью прижал губы вокруг кончика, а пальцами зажал нос.

— Мехами? — Кологривов уставился на меня. — Живому человеку?

— Англичане так утопленников отхаживают, лет тридцать уже, — ответил я. — Только тише, чем они. Держите крепче!

Жал я вполсилы, на четверть хода, и не сводил глаз с груди. Поднялась на палец, и хватит. Нажми я сильнее, и воздух уйдёт старику в живот, а то и порвёт ему лёгкие. Я отпускал, грудь опадала сама, и я считал про себя до пяти, как считал когда-то на учениях в другом своём веке. Кологривов свободной рукой щупал Мейеру жилу на запястье и шёпотом говорил мне пульс.

— Тридцать два… Тридцать… Тридцать четыре, сударь!

«Меня не жалко», сказал мне этот старик в субботу у кладбищенской ограды. А мне его было жалко так, что я дышал за него этими мехами и не смел остановиться.

Сколько это длилось, я потом вспомнить не смог. Свеча на столе успела оплыть на палец, пальцы мои на рукоятях свело, и Кологривов тронул меня за плечо.

— Дайте я, сударь. Руки у вас уж не держат.

Мехи я отдал ему и показал меру ещё раз, не больше четверти хода. Сам я встал к изголовью, взял голову Мейера так, как держал её Кологривов, и стал считать вслух, а старый лекарь жал по моему счёту, сопя от усердия, и всякий раз косился на грудь, поднялась ли.

Потом Мейер вздохнул сам, раньше, чем Кологривов успел нажать. Я вынул у него изо рта кончик мехов, отнял руку от его лица и услышал второй вдох, хриплый и с присвистом.

— Дышит, — сказал Кологривов и вытер лицо огромным клетчатым платком. — Дышит, сударь. Живой!

Ноги меня больше не держали, и я сел прямо на пол, спиной к печке.

Терентий вернулся в шестом часу, с инеем на бровях, и с порога поднял руку, прежде чем я успел спросить.

— Живой генерал, барин! Выпил он, слава Богу, один только гран, остальное просыпал на одеяло. Пульс до сорока шести падал, а теперь держится на сорока восьми. Мы всё сделали по вашему листу, как там написано. Дышит он ровно, а на голос веки у него дрожат. Плетнёв при нём до вечера останется.

Наставление, которое я написал за десять минут на краю стола, держало теперь живым человека, которого я в глаза не видел. Плетнёв с Терентием сделали всё сами, по одному моему листу. Только тут я заметил, что дышу полной грудью, впервые за всю эту ночь.

Двадцать склянок из двадцати, сосчитал я про себя. Ни один старик в Петербурге этим утром соли Вертоградова не примет.

* * *

На рассвете над Литейной зазвонили к обедне. Город праздновал рождение государя, и колокола били со всех сторон разом, а я сидел у постели и считал Мейеру пульс.

Ударов я насчитал теперь пятьдесят два. Ртуть показывала девяносто пять на шестьдесят, и руки у Мейера потеплели до самых ногтей.

Глаза он открыл, когда колокола уже смолкли. Посмотрел в потолок, потом на меня, пошевелил губами, и я нагнулся, чтобы расслышать.

— Голубчик… — прошептал он. — Числа записали?

— Все до одного, Карл Фёдорович, — ответил я, и голос у меня сел. — И ваши, и наши. Ефрем Данилыч ни одной четверти часа не пропустил.

Мейер помолчал, глядя на меня поверх носа, по привычке, хотя очков на нём не было.

— Нарушил я обещание, — сказал он наконец. — Сердитесь?

— Сержусь, — ответил я. — Только сердиться на живого куда приятнее.

— А я сержусь вдвойне, — проворчал Кологривов со своего табурета, не открывая глаз. — Шашки за вами, голубчик, не забудьте.

— Зачем же вы к нему поехали? — спросил я.

— Он сказал, что старикам даст по два грана. — Мейер облизнул сухие губы. — Кто-то же должен был узнать, много это или мало, покуда не поздно. Вот я и узнал. Велика у него мера, голубчик, во много раз. Я это понял, когда уже не мог встать.

Он закрыл глаза, и я решил было, что он опять уснул. Потом губы у него шевельнулись снова.

— Про вас он спрашивал больше, чем про меня. Кто у вас в доме да когда вы спите. Я, старый дурак, думал, это у него от учёного любопытства, и всё ему рассказал.

— Спите, Карл Фёдорович, — сказал я. — Теперь уж это не важно.

К десяти от Плетнёва прибежал ко мне посыльный с запиской. Генерал Луговской проснулся, выпил чаю и выбранил лакея за то, что тот пустил ночью в дом чужих людей. Пульс у него был пятьдесят четыре, и Плетнёв спрашивал, можно ли снимать с генерала холст. Я ответил, чтобы распускали понемногу, по витку в час.

Ширяев воротился к одиннадцати, красный от мороза. С рассвета он ездил на Аптекарский остров с чиновником из канцелярии Виллие и тамошним приставом и принёс мне оттуда на руках что-то рыжее, завёрнутое в шинель.

— Пусто там, сударь, — сказал он. — Ни хозяина, ни бумаг, кубы и те увезли. Печь холодная, вода в ведре замёрзла. А эта в клетке лежала, где он её оставил. Ещё бы час, и околела бы. — Он помолчал и прибавил тише. — А за оранжереей в снегу мы ещё двух нашли. Тех, видать, первых. Я, сударь, в полиции всякого насмотрелся, а чтобы живую тварь бросить в клетке и уйти, такого не видал.

Собаку я устроил на шубе у огня, и Кологривов принёс ей тёплого молока. Лакать она не стала, только лизнула мне пальцы шершавым языком.

— А это что за больной? — еле слышно спросил Мейер.

— Тоже его, — сказал я. — Ей повезло меньше вашего. Её он бросил в холодной оранжерее, а сам уехал.

Мейер вытянул из-под шубы худую руку, и я подвинул собаку ближе к койке, чтобы он достал до рыжего загривка.

Я смотрел на них обоих и думал, что человек, который её бросил, вчера так же записывал в тетрадь пульс Мейера. Живыми он не считал ни людей, ни собак, и годились они ему только на то, чтобы проверять на них меру. Собак он уморил и бросил, Мейера едва не убил и ни о ком из них не пожалел.

И такой человек жил теперь в моём городе и варил соль из моего корня.

* * *

Домой я пошёл пешком, когда Мейера перенесли в палату, а Кологривов улёгся спать в аптеке, на той самой лавке. Собаку я нёс на руках, завернув в старый тулуп больничного сторожа, и она дрожала у меня под подбородком. Вечером я так и не отвесил больным их утренние доли корня. Николай Мироныч и мой больной из приёмного ждали их с рассвета.

Касьян, наш истопник, встретил меня во дворе с охапкой дров. Я прошёл в кабинет, к полке, где стояла склянка Янсена, и остановился.

Склянки на полке не было.

На её месте лежал медовый пряник, а под ним сложенный вчетверо лист.

— Касьян! — позвал я. — Где корень?

— Так вы ж сами за ним присылали, барин. — Касьян, вошедший следом, опустил дрова у печки. — Вчера в девятом часу человек пришёл, от вас, с запиской вашей рукой. Говорит, Карлу Фёдоровичу совсем худо, барин велел склянку с корнем в больницу. Я его в кабинет и пустил. Склянку он сам с полки снял, а на её место гостинец положил, барину, говорит. Записку вашу назад забрал. Барыни дома не было, Гришка с ней по кухням бегал. Я же грамоте не учен, руку вашу только и знаю. — Он вдруг замялся. — Только дух от него шёл чудной, барин. Нашатырный, у меня аж в носу засвербело.

Лист из-под пряника я развернул у окна.

«Господин Салтыков. Мера моя оказалась велика, теперь я её знаю и за то благодарю вашего Мейера. Корень ваш я взял себе. Идти вашим троим теперь не к кому, придут ко мне сами, как я и говорил. А нам с вами, сударь, в одном городе теперь тесно, и поглядим, кто кого. И. Вертоградов».

Пальцы у меня сами смяли край листа. Записки свои я вчера писал у него на столе, его карандашом, и он стоял у меня за плечом. Руку мою он видел. Прочёл он и то, что Настя с Гришкой уйдут на весь вечер по кухням, а я до утра просижу у Мейера, и что дома, значит, останется одна прислуга. Касьяну хватило записки, похожей на мою руку, и слов про Мейера.

Вот ведь гадкий человек…

Прежним моим врагам нужны были деньги или месть. Этому новому сопернику нужна была победа надо мной, и платить за неё он готов был чем угодно, хоть чужими жизнями.

Корня у моих троих больных теперь не осталось. Соль Вертоградова, все склянки до одной, Виллие забрал под печать, да и делить гран такой соли на сорок долей, не зная, ровно ли она сварена, я бы на живых людях не стал, после этой-то ночи. На одном же барвинке, это я знал ещё с понедельника, им до весны не дотянуть. Во всём Петербурге корень был теперь только у него.

Собака, которую я так и не спустил с рук, шевельнулась и ткнулась мне в ладонь холодным носом.

Чем мне теперь лечить Кологривова и Николая Мироныча, если весь змеиный корень в городе у человека, который даже собственную собаку бросил замерзать в клетке?

Что ж… Есть у меня одна мысль. Победить этого химика я в один заход не смогу.

Зато уже догадываюсь, как выйти победителем в первой нашей с ним войне!

Я возьму реванш.