Глава 1

Один неверный миллиметр — и я убью человека.

Права на ошибку у меня нет. Лежащему на хирургическом столе парню всего двадцать шесть лет. И жизнь его целиком и полностью зависит только от моего мастерства.

Под зажимом прячется аневризма мозговой артерии, и я держу её на кончике клипсы уже четвёртую минуту. Стенка изменённого сосуда дрожит.

Если рука хотя бы чуть дрогнет — всё. Аневризма лопнет сразу же. Тогда кровь зальёт операционное поле. Да так, что даже отсос не справится. А парень, которого я оперирую, не доживёт и до обеда.

Но я не позволю этому случиться. Придётся действовать с максимальной точностью. Ещё чётче и искуснее, чем обычно. Нутром чую — это особенная операция. Я уже много раз работал с аневризмами и по идее не должен ничему удивляться. Для меня это — рутина.

Однако сегодня что-то не так. И я никак не могу понять, в чём дело…

— Давление? — отстранившись от мыслей, спросил я.

Сам посмотреть на монитор я не мог. Нельзя отрывать глаз от микроскопа.

— Сто на семьдесят, — отозвался из-за ширмы анестезиолог. — Пока что держим, Сергей Александрович.

В целом, давление неплохое. С таким можно работать. Но если аневризма лопнет, а держится она уже на последнем издыхании, тогда артериальное давление рухнет в одно мгновение.

Нужно спешить.

— Отсос ближе, — попросил ассистента я. — Сюда, к краю веди. Так, и на поле операционное не дыши, будь добр.

Я сосредоточился, завёл клипсу глубже, а затем подобрался под самую шейку аневризмы. Ещё немного… Я уже интуитивно понимаю, как нужно действовать. Пальцы работают даже быстрее, чем сознание.

Ассистент подал второй зажим. В этот момент моё тело прошило короткой судорогой, от спины до локтя. Усилием воли я не дал себе вздрогнуть. Помнил, что каждое моё движение может изменить судьбу пациента.

Что-то сильно давило прямо на мою левую лопатку. У меня аж дыхание сбилось, а на лбу тут же выступил пот. Вот только позади меня никого не было, значит — это что-то внутри меня поломалось.

Хотя чему я удивляюсь? Пятьдесят пять лет. Спина уже не так ко мне благосклонна, как в бородатые годы. Постоял лишний час у хирургического стола — и уже что-то щемит.

Я вернул концентрацию и продолжил работать с аневризмой. Завёл ещё клипсу, затем свёл бранши. Щелчок!

Всё, пережал шейку. Аневризма обмякла, побледнела. Кровь из неё начала уходить. Самое опасное позади, но расслабляться рано. Операция ещё не закончена.

— Полдела сделано, — выдохнул я. — Николай, давай сюда тампон.

И тут моё тело снова коротнуло. Только на этот раз боль прошла не только по лопатке, но ещё и вспыхнула в груди. Левая рука налилась тяжестью. Даже шею и челюсть начало ломить.

Да ну нет же… Не может этого быть!

Теперь мне стало ясно, что радикулитом или остеохондрозом тут и не пахнет. Все симптомы, которые я только что испытал, сложно с чем-то спутать. Вот ведь зараза, до чего же не вовремя!

Я себя знаю. Это не гипертонический криз и даже не стенокардия.

Всё куда страшнее.

Инфаркт.

Нет, только не сейчас… Не сказал бы, что в принципе горю желанием переживать нечто подобное, но во время операции — и подавно!

Можно было бы передать пациента Николаю, но… Нет. Он не сможет. Не для того он меня из дома вызывал, чтобы потом самостоятельно лечить парня. С такими аневризмами работать умею только я.

А везти парня в другую клинику — значит потерять драгоценные минуты, которых у нас и так уже нет. Выхода не остаётся. Значит, дотяну сам.

Я стиснул зубы, мысленно подавил боль и вернулся к полю. Руки слушались, хотя я с трудом сдерживал дрожь.

Не знаю, сколько прошло времени, но я, наконец, наложил последний шов, проверил клипсу, осмотрел сосуд ещё раз. И позволил себе выдохнуть.

Чисто. Парень будет жить.

— Закончили… — выдавил я. — Николай, дальше сам. С этим этапом ты уже точно сам справишься.

— Сергей Александрович, с вами всё нормально? — заметив, как шатко я держусь на ногах, спросил ассистент.

Но мысли мои уже спутались. Я не смог ему ничего ответить. Лишь утвердительно кивнул, отошёл на несколько метров от хирургического стола и рухнул на сиденье неподалёку от анестезиолога. По-хорошему бы сейчас позвать на помощь. Санитары ещё успеют перенести меня в кардиологию.

Да вот беда — язык не ворочается!

Странно, но я даже боль перестал чувствовать. Наоборот, наступила какая-то неимоверная лёгкость. Вот только признак этот отнюдь не хороший.

Я уже догадался, что он означает. Что ж, по крайней мере парня спас. Хотя бы он жить будет.

И какова же ирония…

В моей голове промелькнула последняя осознанная мысль.

Теперь понятно, почему эта операция показалась мне особенной. Всё потому, что она стала для меня последней.

В этот же момент мои глаза закрылись, я перестал чувствовать собственное тело и провалился во тьму.

* * *

На смену тьме пришёл целый каскад не менее неприятных ощущений.

Я ожидал, что провалюсь в пустоту, но вместо этого ощутил невыносимую тяжесть. Вот только, что особенно странно, теперь эта тяжесть была не в груди.

Ломило затылок и виски. Рот был наполнен горечью. Я ещё не решился раскрыть глаза. Опасался, что любой луч света ещё сильнее усугубит головную боль.

Вместо этого я прислушался. Где-то рядом капала вода, с раздражающей регулярностью. Я решил сделать глубокий вдох, но тут же пожалел об этом. В нос ударил такой запах, что я чуть не подавился воздухом.

Прелая солома, перегар, пот, плесень — набор запахов, который вряд ли встретишь даже в самой паршивой операционной.

Но больше всего меня удивляло другое. Почему я вообще хоть что-то чувствую? Неужто жив остался?

Пора это выяснить.

Наконец, я решился открыть глаза. Как оказалось, лежал я отнюдь не на больничной койке и уж точно не в палате. Надо мной нависал низкий потолок из подгнивших досок. Вокруг полумрак. Единственный источник света — сальная свеча в железном поставце.

И как это понимать? Решил бы я, что мне всё это снится, если бы организм не говорил об обратном. Слишком уж естественные ощущения. Головная боль, слабость, тошнота — такого во сне обычно не бывает. И уж точно такими ощущениями не могут похвастаться мертвецы.

Я попытался приподняться. Как оказалось, всё это время я лежал на жёсткой деревянной лавке. В ладони уже успели попасть занозы.

Рука, которой я только что попытался протереть глаза, совершенно не похожа на мою. Чужая… Да это даже близко не та рука, которая орудовала инструментами на тысячах операций.

Слишком молодая, худая, с длинными пальцами, кожа ровная и гладкая. Я провёл большим пальцем по основанию указательного. Тридцать лет натирал на этом месте мозоль своими инструментами. И эта мозоль уже давным-давно перестала сходить. Казалось бы, осталась со мной навеки.

Но нет — и она исчезла.

На костяшках заметны свежие ссадины. Будто я несколько часов назад с кем-то здорово подрался.

Но были во всём этом безумии и приятные ощущения. Сердце! Какой же всё-таки чистый ритм… Оно колотится ровно, по-молодому. Такого я уже давно не испытывал. Ритм, конечно, быстрый. Но это скорее от стресса. Не понимаю, что происходит, вот гормоны и разгоняют сердце!

Но я ведь совершенно точно умер. Отчётливо это помню. Так какого же тогда чёрта я забыл в каком-то занюханном подвале?

— Очухались, господин? — послышался мужской голос откуда-то сбоку.

Я резко развернулся. Опасности в интонации незнакомца не слышалось, но я чётко отметил, что мужчина надо мной насмехается.

У зарешёченной двери стоял человек в зелёном мундире с потёртым воротником. Что особенно удивительно для меня — он вооружён. На поясе висит шпага. В правой руке оловянная кружка, из которой он то и дело что-то попивает. Лицо красное, по бокам пышные седые бакенбарды.

Интересно получается… Называет меня господином, но при этом смотрит сверху вниз.

— Третий час пополудни, — заявил он. — Проспались наконец. Почти сутки целые продрыхли! А я уж думал посылать за лекарем. На своём веку ни разу такого не видывал, чтобы лекарь сам себя до такого беспамятства довёл!

Что он сказал? Лекарь?

Я хотел было ответить, уточнить у него, что здесь происходит. Но не смог. Горло пересохло, изо рта вырвался хрип вместо слов. Незнакомец хмыкнул и поставил кружку на лавку у двери.

— Молчите, оно и к лучшему, — хмыкнул он. — Вчера вы языком намололи на хорошую плеть. Михайло Алексеевич, не угодно ли припомнить, как вы в трактире у Демута бутылкою в купеческого сына метили? И как стекло потом из лекаря Штосса вынимали? Нет? — он покачал головой. — А подорожную свою где посеяли, тоже не припомните?

Как чудно он разговаривает… Язык-то вроде русский, но уж больно старый. Правда, сейчас это не так важно. Более всего меня поразило имя.

Михайло Алексеевич.

Знакомое. До жути знакомое! Я проигнорировал вопросы незнакомца и несколько раз повторил имя про себя. Оно легло на язык так, будто я знал его с рождения. Умом понимаю, что имя не моё, но… почему-то оно кажется слишком уж родным.

Так, я собрал уже достаточно информации, чтобы сделать хоть какие-то выводы. Во-первых, я умер — и спорить с этим бесполезно. Во-вторых, несмотря на первый пункт, я живу и практически здравствую. И что же это значит? А то, что я нахожусь не в своём теле. И новое имя это подтверждает.

Проклятье, я даже мыслю иначе! Порой проскальзывают какие-то формулировки, свойственные старому русскому языку.

Итак… Остаётся только один вопрос.

Я ещё раз взглянул на мужчину, что обвинял меня во всех возможных грехах. Мундир, шпага, повадка хозяина в этих стенах выдавали в незнакомце квартального надзирателя.

Отсюда и вопрос: какой сейчас год⁈

— Воды, — выдавил я наконец. И тут же поймал себя на том, что голос у меня иной. Гораздо выше, моложе, с лёгкой хрипотцой.

Надзиратель поднял бровь, но всё же взял кружку с лавки и сунул мне в руки. Тело предательски дрожало несмотря на то, что мысленно я держал себя под контролем. Из-за этого тремора чуть воду не расплескал. Хотя… Было бы что расплёскивать! Тёплая, затхлая. Отдаёт железом и чем-то нечистым. Однако я осушил кружку до дна с такой жадностью, будто утолял жажду уже много дней.

Я продолжил осматриваться и вспоминать детали, на которые стоит обратить особое внимание.

Зелёное сукно мундира. Сальные свечи. Шпага на боку у надзирателя. «Подорожная». «У Демута».

Демутов трактир! Я слышал это название. Когда-то давно читал о нём в книгах. Вот только при мне его уже не существовало.

— Какое нынче число? — собравшись с мыслями, спросил я.

Надзиратель взглянул на меня, как на душевнобольного. Но на вопрос всё же ответил:

— Восьмое августа, сударь, — он выдержал паузу, а затем добавил: — Года тысяча восемьсот пятого. Коли вам совсем уж память отбило.

Кружка чуть не выпала у меня из пальцев.

Тысяча восемьсот пятый.

И каков итог?

Я сижу на грязной лавке в чужом теле, в чужом веке. Хочется стукнуть себя чем-нибудь по голове, очнуться снова в своём теле. Но я понимаю, что это — слишком большой риск. Не стоит привлекать к себе излишнее внимание.

Одно мне ясно точно — меня окружает не иллюзия и при этом я не в бреду. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но сомнений уже не осталось.

Да, поверить в это трудно, но я каким-то образом перекочевал в совершенное другое тело. Переродился? Или перенёсся в другой мир?

А вот эти вопросы сейчас, как ни странно, имеют меньше всего значения! Важнее всего не сойти за сумасшедшего, взять себя в руки и разведать обстановку. А то надзиратель уже с подозрением на меня поглядывает — не к добру это.

Мои размышления прервали чьи-то шаги, доносившиеся из соседней комнаты или коридора.

Тяжёлые, неспешные. Я ещё не увидел этого человека, но сразу почувствовал, какую уверенность он источает. Очевидно, к нам приближается кто-то важный.

Надзиратель подобрался, одёрнул мундир.

— А вот и за вами, — буркнул он. — Поручитель ваш пожаловал. Пётр Кузьмич. Теперь держитесь, сударь. Уж он-то с вами поласковее моего обойдётся.

Сип в его голосе сделался совсем уж ехидным. Я сразу понял, что слово «поласковее» в данном контексте имеет совершенно противоположный смысл.

Шаги стихли у самой двери. Заскрипел засов, и в каморку вошёл человек.

Высокий, грузный, лет шестидесяти. Дорогой тёмный кафтан сидел на нём ладно, несмотря на полноту. Лицо мясистое, с тяжёлым подбородком. Людей я хорошо умею читать. И этот мужчина с ходу показался мне надёжным человеком. Надёжным, но при этом весьма жёстким.

В чтении людей глаза о многом говорят. У этого они умные, цепкие. Смотрят на меня со смесью гнева и усталости. Сам-то я лично ни в чём не провинился, но из-за этого взгляда мне искренне захотелось спрятать глаза. Однако я этого не сделал. Подозреваю, что это во мне говорят остатки человека, что раньше пользовался этим телом. Его совесть, если она у него вообще была.

Надзиратель вытянулся перед Петром Кузьмичом. Сразу видно — этого человека он глубоко уважал.

Пётр Кузьмич Бутурлин.

Это имя всплыло в моей памяти так же легко, как я совсем недавно принял своё новое имя. Точно… Я как-будто знаком с этим человеком. Оно и очевидно, раз надзиратель назвал Бутурлина моим поручителем.

Кто это, интересно знать? Мой родственник, наставник? Или кто-то иной?

— Ваше благородие, доставлен вчерась под утро, — надзиратель указал взглядом на меня. — Буянил, шумел. Мы уж его, того… Придержали до выяснения.

— Вижу, как придержали, — голос у Бутурлина оказался низким, тяжёлым, прямо под стать всей его фигуре. Он окинул взглядом лавку и грязный пол, на котором я находился. — На голых досках барина продержали. Что ж, сделанного не воротишь. Ступай, любезный. Дальше я сам.

Надзиратель замялся. Несложно было заметить, как он бросил быстрый растерянный взгляд на дверь, а потом снова на Бутурлина.

— Так ведь, ваше благородие… Бумаги бы оформить. Протокол же!

— Сколько? — тяжело вздохнул Пётр Кузьмич. Парировал аргумент надзирателя одним коротком вопросом.

Без раздражения или торга. Любопытно… Так вот, значит, как тут дела делаются. А впрочем, чему я удивляюсь? Влияние и деньги во все времена могли решить почти любой вопрос.

Бутурлин достал из-за пазухи кошель, отсчитал несколько монет и не глядя сунул их в подставленную ладонь. Надзиратель тут же смягчился, пробормотал сначала благодарности, затем прошептал какой-то совет. Видимо, намекнул, что ещё одно задержание может стоить и мне и Бутурлину репутации. А затем выскользнул за дверь.

Наконец, мы с Петром Кузьмичом остались вдвоём.

Старик долго смотрел на меня, не моргая. При этом не произносил ни слова — то ли пытался надавить, то ли просто осмотреть меня хотел. Но я выдержал его взгляд. Ерунда, в былые времена я и не такие взгляды выдерживал. Особенно во время операций, когда приезжала комиссия и наблюдала за каждым моим движением. Тогда я тоже был молод, но характер свой уже закалил.

— Встать можешь? — прервал молчание Бутурлин.

— Могу, — коротко ответил я. Голос немного прочистился, стоило лишь смочить горло.

Я поднялся с лавки. Меня тут же пошатнуло. Споткнулся, чуть не влетел виском в стену, но вовремя сумел удержать равновесие. Молодое тело, а раскисло хуже моего прежнего.

У Бутурлина моё состояние не вызвало никаких чувств. Ни сострадания, ни раздражения. Хотя, быть может, он просто очень хорошо всё это скрывал.

— Идём, — велел он. — Карета ждёт.

Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Уверенный, что я последую за ним. И я последовал. А что мне остаётся? Пока что Бутурлин — это единственный человек, который может послужить хоть каким-то проводником в этой новой для меня реальности.

И, судя по всему, Пётр Кузьмич не желает мне зла. Как раз наоборот. Иначе бы он не стал платить и поручаться за меня. Эх и паршиво же… Не люблю я оставаться в долгу. Как только адаптируюсь, надо бы сразу сочинить, как вернуть ему эти деньги. Реабилитироваться.

Делов натворил этот «Михайло», а отдуваться за него придётся мне. Ведь теперь, судя по всему, «Михайло» — это моё новое имя.

Следуя за Бутурлиным я окончательно убедился, что мир вокруг меня реален. Внутри стен съезжего дома кто-то стонал. Другим задержанным явно повезло меньше, чем мне. Уже у выхода мимо нас прошёл солдат с алебардой. Я старался впитывать каждую мелочь. Звуки, крики, чужие переговоры. Кованые петли на дверях, непривычная современному человеку мебель, бумаги на старорусском языке, который теперь я почему-то хорошо понимал.

Всё настоящее. Это — не подделка, не розыгрыш. Никакой бутафории.

Я и вправду в самом начале девятнадцатого века. В Российской Империи.

Как только мы вышли на улицу, мои прежние опасения сразу же подтвердились. Полчаса назад я боялся открыть глаза, потому что знал — за этим последует усиление головной боли. Светочувствительность от похмелья.

И да — как только лучи летнего солнца попали на мою сетчатку, я от вспышки боли уж было решил, что кроме инфаркта меня ещё и инсульт настиг.

Но окружающий мир оказался куда более беспощадным и одним лишь светом не ограничился. Отовсюду доносился шум: грохот колёс по булыжнику, крики разносчиков, ржание лошадей и звон колоколов где-то вдали. Так плюсом ко всему ещё и этот запах…

Да, не таким я себе представлял девятнадцатый век. В фильмах и книгах его часто показывали красивым, пестрящим яркими красками. На деле же вокруг обыкновенная серость, так вдобавок её «украшает» запах нечистот.

Но город, в котором оказался, я точно ни с чем не спутаю. Санкт-Петербург. Здесь я прожил всю свою жизнь, и здесь же оказался после её окончания.

Жизнь кипела. Не так, как в моём времени, но по-своему. Вдоль низких трёхэтажных домов туда-сюда сновали мужики в армяках, бабы в чепчиках. На другом конце улицы виднелись господа в сюртуках. Мимо нас с Бутурлиным пронеслась карета.

Я бы мог ещё долго наблюдать за этой картиной, если бы меня не окликнул Пётр Кузьмич.

— Чего встал, Михайло? — Бутурлин уже забрался в карету и придерживал дверцу. — Народ собираешь, чтобы на тебя пуще прежнего глазели? Полезай давай.

Спорить я не стал, забрался внутрь и опустился на мягкое сиденье напротив старика. Затем дверца захлопнулась, и кучер тронулся.

Карету затрясло по булыжнику, отчего мне сделалось дурно ещё сильнее, чем прежде. Бутурлин смотрел на меня в упор, водил нижней челюстью из стороны в сторону. Я понял, что он готовится. Отповедь, которой пугал меня надзиратель, начнётся прямо сейчас.

— Ну, вот теперь без лишних ушей, можем и поговорить откровенно. Здравствуй, Михаил, — протянул Пётр Кузьмич. — Рассказывай, как дошёл ты до жизни такой.

С формального «Михайло» он перешёл на официальное «Михаил». Значит, теперь разговор и в самом деле серьёзный.

Я выдержал паузу. Нужно сообразить, как правильно себя поставить. Извиняться с порога — глупо, так я выставлю себя слабаком. Дерзить — ещё глупее, единственного союзника потеряю. Значит, имеет смысл держаться ровно. Достойно, но без вызова.

— Виноват, Пётр Кузьмич, — проговорил я. — Лишнего вчера себе позволил.

Старик хмыкнул. Это означало что угодно, но только не прощение. Хотя, очевидно, он ожидал услышать от меня что-то другое. Либо мольбу о прощении, либо ругань. Не знаю, как вёл себя мой предшественник, но Бутурлин явно был от него не в восторге.

— Лишнего, — повторил он, пробуя это слово на вкус. — Так, значит, это теперь называется? Как по мне, так лишнее — это когда бокал-другой сверх своих сил у Демута выпьешь. А ты что устроил? М? Зачем Штосса поранил? Это срам, Михаил!

Я молча раскладывал по полочкам каждое его слово. Попутно вспомнил, что мне высказал квартальный надзиратель.

Демут — трактир, в котором бывший Михайло наклюкался до посинения.

Штосс — лекарь. Тот самый, из которого вчера стекло вынимали.

Купеческий сын — пострадавший.

Подорожная — документ, бумага, без которой здесь, видимо, и шагу не ступить. Картина прояснялась, хоть и не радовала.

Проблем накопилось много, и, чувствую, каждый этот пункт мне ещё аукнется.

— Я ведь отцу твоему слово давал, — продолжил Бутурлин уже тише. — Алексей Петрович когда тебя сюда, в Петербург, спроваживал, прямо мне в глаза смотрел. «Пётр, — говорит, — возьми ты его под крыло. Пропадёт малец в Москве, со срамом своим да с долгами. А у тебя, может, выправится». И вот тебе пожалуйста! Месяц всего у меня живёшь, а уж второй раз тебя из части вытаскиваю.

Месяц. Значит, гощу я у Бутурлина совсем недавно. Видимо, другом он моему отцу приходится. Отца мой предшественник уже довёл, теперь и Пётр Кузьмич вот-вот сдастся.

Выходит, родом я из Москвы, но сослали меня в Санкт-Петербург из-за дурной репутации. Интересно, о каких долгах идёт речь? Не о карточных ли?

Я впитывал каждую крупицу, складывал из неё свою новую биографию.

— Отец, стало быть, недоволен мной остался, — заключил я.

Просто заполнил тишину, чтобы выиграть время и заодно спровоцировать Бутурлина на новый монолог. Сейчас мне остро нужна информация.

— Недоволен? — Пётр Кузьмич чуть слюной не поперхнулся. — Михаил, да он от стыда чуть не помер! Сын дворянский, лекарскому делу обученный, а ведёт себя хуже последнего пропойцы. Карты, девки, кабаки. Долгов наделал столько, что Алексей Петрович имение чуть не заложил. Оттого и отправил тебя сюда — с глаз долой, да в надежде, что новое место тебя образумит. Или ты этого не понимаешь? Неужто мне тебе даже такие вещи объяснять надо, как последнему…

Он осёкся. Хотел было оскорбить, но сдержался. Однако меня это не задевало. Вся эта ругань направлена на другого человека, не на меня. Ничего, уж как-нибудь это перетерплю, зато соберу нужную мне информацию.

В голове уже начала складываться картина. Правда, весьма нерадостная.

Я — дворянин. Обучен лекарскому делу — это хорошо. Нет, это ОЧЕНЬ хорошо. На это уже можно опереться. Правда, если мои познания в истории верны, лекарь — не больно-то престижная профессия по меркам России девятнадцатого века. Но ничего, с этим разберусь позже. Основная проблема в другом. Репутация у моего предшественника — хуже некуда. Игрок, гуляка, дебошир. Все будут смотреть косо. Мало кто станет мне доверять. Даже если дельное слово скажу, всё равно пропустят мимо ушей. С таким именем мне придётся вдвое тяжелее.

Ладно, терять уж нечего. Задам ещё пару глупых вопросов. Придётся ещё немного потрепать нервы Петру Кузьмичу.

— А лекарскому делу я где обучался? — поинтересовался я.

У Бутурлина аж челюсть отпала.

— Ты что же, и это запамятовал⁈

— Голова после вчерашнего трещит, Пётр Кузьмич. Путается всё. Хочу хотя бы немного память свою устаканить.

Старик, кажется, уже совсем начал отчаиваться, но всё же откинулся на спинку и дал ответ:

— В Москве и обучался, Михаил. При университете. Профессора тебя даже хвалили, говорят. Голова светлая, руки золотые. Оттого и обидно вдвое! — он покачал головой. — Бог даёт талант, а человек его в кабаке топит. Тьфу!

Золотые руки. Светлая голова. Я едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Ох, знал бы Пётр Кузьмич, кто теперь на самом деле сидит внутри Михаила.

Если вдуматься, это ведь идеальное сочетание!

Молодое тело, обученное лекарскому делу старой эпохи, а внутри — человек с тридцатилетним опытом в области нейрохирургии. Если с умом всем этим распорядиться, можно много чего полезного выжать.

— Я переменюсь, — пообещал я. И впервые за весь разговор сказал то, в чём был совершенно уверен. — Даю слово. Прежнего Михайлы вы больше не увидите.

Бутурлин усмехнулся, но без особого веселья.

— Слыхал я это слово. И не раз, — он помолчал. — Но глаза у тебя нынче другие. Живо ты как-то протрезвел. Что ж, буду верить, что тебя и в самом деле что-то напугало. И заставило перемениться. Вернее… Хочу в это верить. Но верится мне в это с трудом.

Он даже не представляет, что меня напугало! По ощущениям, я несколько часов назад умер в операционной, а сразу после этого очутился в девятнадцатом веке. Тут не то что испугаешься — рассудка лишишься!

Разговор временно подошёл к концу. Я глянул в оконце. Улицы стали шире и чище. Потянулись особняки, ограды, зелень за заборами. Богатый район, сразу видно. Где-то здесь, недалеко, должна стоять Мариинская больница — если она уже выстроена.

Эх, сколько лет я в ней проработал! И в ней же с жизнью расстался.

— Подъезжаем, — проронил Бутурлин и указал взглядом на Литейную, которая в этой эпохе именуется не проспектом, а улицей. — Сколько ж тебя тут не было? Неделю ты был в загуле или больше? Ты уж при семье меня постарайся больше не срамить.

— Понял, Пётр Кузьмич. Не подведу, — уверенно сказал я.

Карета замедлила ход и встала. За окном виднелся двухэтажный каменный особняк с колоннами у входа. Кучер спрыгнул, завозился с дверцей.

Бутурлин положил мне на плечо тяжёлую руку. Сжал — не злобно, скорее по-отечески.

— Последний раз вытаскиваю, Михаил. Запомни. В третий раз и я отвернусь.

Я ответил утвердительным кивком. Кучер наконец совладал с заевшей дверцей, и я выбрался из кареты на мостовую. Бутурлин вышел следом, кряхтя и опираясь на мою руку.

Дверь особняка распахнулась, и навстречу нам вышел молодой человек. Примерно того же возраста, что и я. Одет в простую ливрею. На дворянина он слабо походил. Должно быть, это кто-то из дворовых. Другими словами, слуга.

Я быстро осмотрел его лицо. Хотел просто запомнить парня, но, как это часто бывает, вышел профессиональный осмотр. Глаза карие, курносый нос и при этом совершенно нездоровое лицо. Бледно-синюшное. Что-то с ним не так.

— Барин, насилу дождались! — затараторил он и кинулся подхватывать у Бутурлина дорожный баул. — Давайте подсоблю. Барыня уж извелась вся.

Он перехватил поклажу, потянул на себя, но тут же согнулся пополам. Но причиной тому была не тяжесть, а надсадный кашель.

Не лающий, как это обычно бывает при бронхите или ларингите. Такое ощущение, будто у дворового грудь на части рвалась. Парень отвернулся, прикрыл рот рукавом, перетерпел приступ и распрямился как ни в чём не бывало.

— Ты что это, Гришка? — нахмурился Бутурлин. — Опять кхекаешь? Тебе, может, лекаря опять позвать?

— Да что вы, Пётр Кузьмич, помилуйте! — отмахнулся тот, пытаясь перевести дух. — Пустяки. Лекарь ведь уже смотрел. Ничего не обнаружил. Стало быть, простыл малость на сквозняке. К утру пройдёт, — он повернулся ко мне и улыбнулся во весь рот. — С возвращением, барин Салтыков. Без вас тут скучно было.

Я ничего ему не ответил. Почему без меня было скучно — я уже понял. Предшественник, судя по всему, был тем ещё «клоуном».

Но сейчас мои мысли были заняты другим.

Кашлем. До боли знакомым. Уже доводилось такой слышать, и не раз. Плохо, видать, лекарь его осматривал. Парень даже не подозревает, что дела у него плохи. Хотя в моём времени этот недуг уже научились усмирять. Здесь же он рискует промучиться с ним всю жизнь.

И таких, как Гришка, тут — тьма. Целая империя. Нет, целая эпоха, которая мрёт от болезней. Болезней, которые я в прошлой жизни умел побеждать.

И тут по мне будто ток пробежал. Вся растерянность и тревога, которые беспокоили меня последние несколько часов, разом отступили. Вместо них я испытал нечто иное. То, что я не испытывал уже десятки лет.

Азарт!

Я — нейрохирург с тридцатилетним стажем. Я знаю то, до чего наука доберётся через пару веков. Всё это у меня в голове. Уже готовое, проверенное. Может, не зря меня сюда зашвырнуло?

Да. Я переверну здешнюю медицину.

Не за день, не за год. Но переверну!