Глава 2

Я шагнул к крыльцу дома Бутурлиных и у самых ступеней замедлился. За спиной возился с баулом Гриша. Он всё ещё покашливал, и я решил, что присмотрюсь к нему позже, когда устроюсь в доме. Такие вещи второпях не делаются.

Прежде чем войти, мне хотелось ответить себе на один вопрос.

С чего начать?

Азарт азартом, а голова работала ясно и холодно. Так у меня бывало перед сложной операцией. Я уже знаю, что буду резать, но ещё не выбрал, по какому сценарию пойду. Хорошо, что это состояние вернулось ко мне вместе со всем остальным.

Знания у меня есть. А вот толку от них пока никакого. На мне висит репутация гуляки, и с такой репутацией мне даже блохастого кота перевязать не доверят. Сначала придётся вернуть себе имя. Причём вернуть так, чтобы имя это у людей связывалось с лекарским ремеслом, а не с трактиром Демута.

Мне нужна работа. И больные. Пока у меня нет пациентов, все мои знания лежат мёртвым грузом.

Работа даст признание и заодно подвинет вторую беду, денежную. Бутурлин обмолвился о долгах. Размера их я не знаю, но одно понимаю твёрдо: пока вишу нахлебником в чужом доме, я никто. Да и самому Петру Кузьмичу следует отдать долг за вызволение из съезжего дома.

Хотя есть забота поважнее денег. Руки.

Я сжал пальцы в кулак, разжал и осмотрел ладони с обеих сторон. Чужие пальцы, молодые, гибкие. Слушаются хорошо. Только помнят ли они хоть что-то из ремесла прежнего хозяина? Мышечная память могла и не перенестись сюда вместе со мной. Проверяется такое только делом, и до этой проверки я о своих возможностях ничего не узнаю.

Слишком много неизвестных. И решать их предстоит уже сегодня. За этой дверью начнётся новая игра. До сих пор я говорил с двумя людьми этого века: с надзирателем и с Бутурлиным. Теперь меня ждёт целый дом, где каждый помнит прежнего Михайлу.

От того, как я себя сегодня поставлю, зависит многое.

Я выдохнул, поднялся на крыльцо и вошёл внутрь.

После уличной сырости и смрада съезжего дома приятно было оказаться в таком уютном месте. Из глубины дома тянуло сдобным — должно быть, с поварни. Желудок свело. В него, похоже, давно не попадало ничего, кроме спирта.

Зараза. Так ведь и до язвы недалеко! Проверить себя я не могу, старый добрый ФГДС здесь изобретут нескоро, трубку не проглотишь. Вернее, первый эндоскоп уже представили за границей, но общество пока что это изобретение ещё не приняло. А случись перфорация — спасать меня тут некому. Сам себя я не прооперирую.

Выходит, здоровье в этом веке надо беречь ещё внимательнее, чем раньше. В той жизни за моей спиной стояла целая клиника. В этой можно рассчитывать только на себя.

Прихожую я разглядывал с любопытством. Горели свечи, в углу темнели образа, под ними теплилась лампадка. Если мои познания в истории не врут, такой угол держат в каждом дворянском доме.

Из комнат доносились голоса, детский смех и топот ног по половицам.

Навстречу нам уже спешила немолодая женщина в тёмном платье и чепце. Полную фигуру она несла легко, круглое доброе лицо выдавало тревогу. Я понял, что вижу хозяйку дома, и собрался.

— Пётр Кузьмич! Батюшки, насилу-то! — всплеснула она руками и кинулась было к мужу, но взгляд её тут же метнулся ко мне. Радости я в нём увидел не много. Куда больше там было опаски, к которой примешивалось облегчение. — И Михаил с тобой… Слава тебе господи. Живой, целый. Уже славно!

Имени её я не помнил. Некоторые имена всплывают в этой голове сразу, некоторые с задержкой, а другие и вовсе до сих пор таятся. Возможно, прежний Михайло и сам не утруждался запоминать, как зовут жену его благодетеля. Это вполне в его духе.

А обращаться как-то надо. В этом обществе по обращению меряют человека.

— Здравствуйте, госпожа, — проговорил я и слегка поклонился. — Благодарю за беспокойство.

Попал. Она приняла поклон благосклонным кивком, и я отметил себе правило на будущее. Когда не знаю имени или титула, выручат нейтральное слово и поклон. Просто и безопасно.

— Ну полно, Дарья Гавриловна, полно причитать, — проворчал Бутурлин, передавая Гришке трость. — Утомились мы, душенька, с самого утра на ногах. Вели на стол собирать.

Дарья Гавриловна. Вот и имя, спасибо Петру Кузьмичу. Так и буду собирать этот мир по крохам, из чужих реплик.

Гришка с тростью и баулом скрылся за боковой дверью, Дарья Гавриловна уже разворачивалась к поварне и на ходу раздавала распоряжения кому-то в глубине дома. Я двинулся следом за хозяевами, но вдруг сбоку от меня скрипнула ступень.

По лестнице спускался молодой мужчина лет двадцати пяти. Я скользнул по нему взглядом. Последовал давней врачебной привычке: сначала читать тело, потом — человека. Спину он держал прямо, ступал ровно, а вот левую руку прижимал к боку и при каждом шаге чуть её берёг.

Я сразу отметил, что его беспокоит рана. Бок или ребро. Заживает, но движение ещё тянет.

— А, блудный сын воротился, — проговорил он, остановившись на нижней ступеньке.

Голос у него оказался ровный, низкий, и тепла я в нём не услышал ни на грош.

— Серёжа, — встрепенулась Дарья Гавриловна. — Поди, поздоровайся с Михайлой. Чуть ведь не потеряли его.

— Здравствуй, — обронил он, но с места не сдвинулся.

Сергей. За полсекунды я сложил, что передо мной старший сын Бутурлина. Догадаться до этого было нетрудно. Мать назвала его уменьшительным именем, и держится он в доме хозяином, а не гостем.

При виде его во мне шевельнулось чужое, мутное раздражение. Тело подсказывало, что между Сергеем и прежним Михаилом лежит какая-то застарелая вражда. Что ж, я это учту. Только выводы лучше составлю сам.

— Здравствуй, Сергей Петрович, — ровно ответил я.

По отчеству я назвал его намеренно. Он сам напрашивался на дистанцию, вот и получит её. Заодно посмотрю, как он поведёт себя дальше. Сведения о наших с ним отношениях мне брать неоткуда, добывать придётся опытным путём.

Я заметил, как в его лице что-то дрогнуло. Ждал он, похоже, другого тона, развязного и приятельского.

— Петрович, — повторил он с усмешкой. — Эк ты заговорил! Прежде ты меня иначе величал, особливо когда в долг просил.

Вот оно что. Прежний Михайло и ему задолжал. Долги этого тела всплывают быстрее, чем я успеваю их считать. Уже и в прихожей достали!

Бутурлин у дверей издал нечленораздельный звук, но смолчал. Дарья Гавриловна тронула сына за здоровый локоть, и я понял, что в роли миротворца в этом доме выступает именно она.

— Серёжа, ну что ты, право! Человек с дороги, едва на ногах держится.

— На ногах, маменька, он держится дурно от иной причины, — усмехнулся Сергей. — От той же, от какой третьего дня под забором у Демута лежал. Полно вам его выгораживать.

Кровь у меня в висках начала болезненно пульсировать. Знаю я таких людей, как он. И в моём веке их хватало. Такой выносит приговор однажды и пересматривать его не собирается, сколько ни старайся. Доказывать ему что-то здесь, в прихожей, при отце и матери — это пустая трата сил.

Я разжал пальцы, опустил плечи и заставил тело остыть.

— Под забором у Демута лежал прежний Михайло, — невозмутимо ответил я. — Его ты больше не увидишь. Суди меня по делам. Дай срок.

В каком-то смысле я сказал ему чистую правду. Так и есть — то был прошлый владелец тела. Но Сергей воспримет мои слова иначе, как я на то и рассчитываю. Сочтёт, что я даю обещание измениться.

И моё заявление его явно удивило. Скуки во взгляде Сергея поубавилось.

— Складно говоришь. Прежде ты так не умел, — он шагнул мимо меня к отцу, и в боку его опять мелькнула та скованность, которую он старательно прятал. — Видать, и впрямь со страху поумнел. Поглядим, надолго ли.

Берёг он рану усердно и так же усердно делал вид, что никакой раны нет. Гордый. Передо мной он не хотел показывать свою слабость.

— Следовало спросить сразу. Сергей, — окликнул его я, — как рана? Заживает?

Он остановился и медленно повернулся ко мне.

— А тебе почём ведомо, что у меня там рана? — нахмурился он. — Я о ней и словом не обмолвился.

Ага, а вот и первый прокол. Но ситуацию можно быстро исправить. Я считал его тело по привычке, на автомате, и сам не заметил, как выдал это вслух. В моём веке такой вопрос сошёл бы за заботу. Здесь он прозвучал, возможно, неуместно.

Врать нельзя, мяться тоже. Я повёл плечом и ответил ровно то, что видел.

— По походке всё понял, — признался я. — Руку к боку прижимаешь, ступаешь вполшага, бережёшься. Я всё же лекарь, Сергей. Порой вижу то, чего сам не хочу видеть.

— Глазаст ты стал, Михайло, — хмыкнул он в ответ. — Прежде ты дальше рюмки не видел.

— Будет вам перекоряться! — Бутурлин подошёл к нам, решил перевести тему. — Сергей у нас под осень в полк собирается. По моим стопам, в гвардию. А пока дома сидит, рану зализывает, которую сам же по дури и нажил.

— По дури, — глухо повторил Сергей и отвёл взгляд.

— А то по чём же? — Бутурлин повысил голос. — Шпагой на шпагу из-за пустого слова! Хорошо, чужой клинок в ребро вошёл, а не в живот, не то лежать бы тебе сейчас не дома, а на Смоленском. В полк бы ты уже не собирался!

Дуэль, значит. Дрался на шпагах, получил в бок, рана заживает и тянет до сих пор. В полк он ещё только метит, пороху не нюхал, зато гонору уже на полковника.

Сергей набычился, у него заходили желваки. Не больно-то успешно Бутурлин-старший разрядил обстановку. Пристыдил сына при мне, и это Сергею, очевидно, пришлось не по нраву.

Дарья Гавриловна захлопотала, заторопила всех к столу. Я пошёл следом за хозяйкой, но взгляд Сергея чувствовал затылком до самых дверей.

Похоже, нескоро мы с ним найдём общий язык. Если вообще найдём. Исправлять ошибки предшественника я буду в любом случае. Но унижаться и терпеть оскорбления? Нет уж. Это надо пресечь, и как можно скорее.

К обеду собрался весь дом, и я наконец рассмотрел семью Бутурлиных целиком.

Меня посадили по правую руку от хозяина. Напротив устроился Сергей, он ел молча и в мою сторону не смотрел. Рядом с матерью села девушка лет шестнадцати, тонкая, темноволосая. Она поглядывала на меня украдкой и тут же опускала глаза, стоило мне повернуть голову. Дальше возились двое мальчишек лет восьми и десяти, их Дарья Гавриловна усадила подальше от отца.

Имя девушки мне подсказала всё та же Дарья Гавриловна.

— Настенька, передай Михаилу ботвинью. Изголодался человек.

Анастасия. Дочь, выходит. Я принял у неё миску, поблагодарил и привычно отметил про себя, что румянец у девушки здоровый и дыхание ровное. Врачебный осмотр включался сам, раньше я и не обращал внимания, как остро отточен мой профессиональный навык.

Кормили щедро. Подали ботвинью с белой рыбой, холодную, на квасу. За ней пошла кулебяка, следом жаркое из телятины. После голодных суток мне хотелось наброситься на всё разом, но я придержал себя и ел медленно, понемногу. Желудок, в который сутки не попадало ничего, кроме напитков, обжорства мне не простит. В моём времени я прописал бы себе щадящий стол на неделю. Здесь о таком понятии не слышали — наваливают от души и горой.

— Что же ты не ешь толком? — Дарья Гавриловна следила за моей тарелкой. — Ослаб ведь весь.

— Благодарю, я ем. После такой встряски много нельзя, желудку дурно станет.

— Ишь ты, — хмыкнул старший Бутурлин. — Лекарь в нём заговорил.

Мальчишки тем временем шептались и стреляли в меня глазами. Наконец младший не выдержал.

— А правда, что вас в острог сажали? — выпалил он.

— Митя! — ахнула Дарья Гавриловна.

— А чего такого? Папенька барон, он сам кого хочешь в острог посадит, — насупился мальчишка.

Сергей кашлянул в кулак, пряча усмешку. Бутурлин стукнул ладонью по столу, но я видел, что глаза у него смеются.

— Я тебе посажу. Ешь давай, — буркнул он.

Я повернулся к мальчишке и ответил честно:

— Сажали, Митя. И поделом. Урок я свой из этого усвоил.

За столом стало тихо. Дарья Гавриловна смотрела на меня так, точно я заговорил по-китайски. Прежний Михайло, надо думать, в грехах не признавался даже под пыткой. Ну и пусть привыкают. Мне с этой семьёй ещё жить.

После обеда Дарья Гавриловна подозвала Гришку.

— Проводи барина наверх, — велела она. — Комнату его проветрили, бельё сменили.

Отлично! Сам бы я свою комнату искал до темноты и провалил бы это испытание с треском.

По лестнице Гришка поднимался впереди меня и болтал без умолку.

— А мы уж думали, сгинули вы, барин. Я за вас вчера свечку поставил, вот вам крест, — он обернулся и понизил голос. — Вы только барыне не сказывайте, что я вам в прошлый раз пироги с поварни таскал. Заругает!

— Не скажу, — пообещал я.

Выходит, с прислугой прежний Михайло ладил лучше, чем с господами. Гришка держался со мной запросто, как со своим. Что ж, мне это на руку. Слуга в доме видит и слышит больше любого хозяина.

Лестница кончилась, мы свернули в коридор, и тут Гришку опять согнуло. Он упёрся ладонью в стену и закашлялся. Кашель шёл приступом, глубокий, надсадный. Я услышал, как на выдохе свистит воздух, выходящий из его груди. Отпустило парня не сразу.

— Давно тебя так рвёт? — спросил я, когда он отдышался.

— Да с мальчишества, барин, — отмахнулся он. — То на год отпустит, то опять прихватит. Сена наворошу или на холоде набегаюсь — тут и заходится. К утру отхаркаюсь — и ничего, живу.

Я слушал и в уме расставлял галочки.

— Кровью не плюёшь?

— Господь с вами! — Гришка даже перекрестился. — Скажете тоже.

— По ночам потеешь? Худеешь?

— Я-то? — он хохотнул и тут же придержал грудь, чтобы снова не зайтись. — Да я за двоих есть могу! Барыня говорит, на мне пахать можно.

Вот и ответ. Чахотку я подозревал всерьёз, с неё начал бы любой врач моего времени. Но туберкулёзом тут и не пахнет. Картина никак не сходится. Кровью он не плюётся, по ночам не потеет, в весе не теряет, аппетит лошадиный, и пашет он так не первый год. А вот свист на выдохе, приступы от пыли и холода, мокрота по утрам… Хронический бронхит. Или бронхиальная астма. В своём веке я отправил бы его на спирометрию и рентген, послушал бы лёгкие. Здесь слушать нечем. Стетоскоп изобретут только через одиннадцать лет, и случится это во Франции.

Хотя… Посмотрим, где и когда это произойдет теперь. В новой истории Российской Империи теперь есть как минимум один человек, который может изменить ход событий.

И это я.

— Чего глядите так, барин? — Гришка шмыгнул носом. — Меня лекарь смотрел уже. Сказал, в груди чисто.

— Чисто, — согласился я. — Просто поинтересовался, не обращай внимания.

Вслух я больше ничего не добавил. Лечить его мне пока нечем, да и рано. Любой совет сверх здешней науки породит вопросы, на которые я отвечать не готов. Но про себя я этот кашель записал. Первым в очереди.

Гришка распахнул передо мной дверь в конце коридора.

— Вот, всё как оставили. Велите чего?

— Ступай. Понадобишься — кликну.

Комната мне досталась небольшая, зато с окном во двор. Кровать у стены, стол, сундук, на лавке кувшин с тазом для умывания. На столе лежала засаленная по углам колода карт, рядом пылилась стопка книг. Я сдул пыль и раскрыл верхнюю. Лекарский учебник, латынь вперемешку с немецким, на полях чьи-то пометки. Почерк, надо полагать, моего предшественника.

А вот это уже подарок. По этим книгам я выучу здешний медицинский язык. Знаю я на двести лет вперёд, но говорить об этом придётся словами эпохи, иначе первый же коллега примет меня за умалишённого.

Я умылся над тазом, сел к окну и задумался.

В моём времени врач с подобным стажем выбирал бы из десятка предложений. Открой объявления и ищи. Вариантов уйма. Хоть в государственную клинику, хоть в частный центр. Здесь больницы в столице можно пересчитать по пальцам, и в каждую ведут либо имя, либо чья-то рука. Имя у меня теперь дурное. Остаётся рука.

И рука эта живёт этажом ниже.

Просить Бутурлина пристроить меня я не собирался. И так уже много долгов скопилось. Но нужно мыслить реалистично. В этом мире так просто без чьего-либо толчка добиться своего невозможно.

Я знаю, что мне нужно. Пусть меня согласятся выслушать и посмотреть в деле, а дальше я справлюсь сам. Такую просьбу и Бутурлину озвучить не стыдно.

Решено! Вечером и поговорим.

Случай представился, когда дом начал затихать. Я спустился вниз и увидел, что дверь кабинета приоткрыта. Из щели тянуло табачным дымом.

Я постучал.

— Пётр Кузьмич, найдётся минута?

Бутурлин сидел за столом над бумагами, с трубкой в зубах. Он поднял голову, прокашлялся. Затем смерил меня взглядом и кивнул на кресло.

— Садись. Чего тебе?

Я сел и решил говорить прямо. Нет смысла ходить вокруг да около.

— Я ищу место, Пётр Кузьмич. Лекарское. Не беспокойтесь, о многом просить вас не стану. Окажите услугу — договоритесь, чтобы меня согласились выслушать. Пристраивать меня не нужно, дальше я сам. В долгу, разумеется, я не останусь.

Бутурлин вынул трубку изо рта. Его брови поползли на лоб. Видимо, не ожидал он, что я когда-нибудь заведу подобную беседу.

— Скор ты! Только из части вышел, а теперь место ему подавай, — он шумно выдохнул через нос. — А через неделю запьёшь, и мне за тебя опять краснеть?

— Проверьте делом. Слова мои сейчас ничего не стоят, я это понимаю.

— Понимает он… — проворчал Бутурлин, но в голосе его я уловил перемену. Он отложил трубку. — Я ведь отцу твоему ещё в начале месяца обещался к делу тебя приставить. И место присматривал. Да тебе самому это не нужно было! — он выдержал паузу, остыл. А после добавил: — Ладно. Слушай. На Литейной, тут недалеко, больницу отстроили. Мариинская, для бедных. Государыня Мария Фёдоровна учредила. Месяц назад только больных принимать начали, лекари им надобны.

У меня аж мурашки по затылку пробежали.

Мариинская… На Литейной!

Я в ней тридцать лет отработал. В ней и умер, на стуле у операционного стола. А теперь сижу в кабинете девятнадцатого века и слушаю, что её только-только отстроили. Двести лет разницы, а дорога опять ведёт меня в те же двери. Какова ирония!

— Что притих? — прищурился Бутурлин. — Для бедных, да. Публика простая, жалованье скромное. Служба для дворянина не из завидных, прямо скажу. Иной бы оскорбился.

— Мне подходит, — ответил я. — Больные везде больные.

Бутурлин хмыкнул и посмотрел на меня с тем же цепким интересом, что и утром в карете.

— Вот опять. Говоришь, будто подменили тебя. Уж не разыгрываешь ли? — он побарабанил пальцами по столу. — Ладно. За больницей этой смотрит знакомец мой по старой службе, Павел Игнатьевич Сабуров. Он из Опекунского совета, человек дотошный и въедливый. Замолвлю ему слово, чтобы тебя приняли да выслушали. Большего не проси. Ручаться за тебя ни он, ни я не станем.

— Большего и не прошу. Спасибо вам, Пётр Кузьмич.

— Спасибом не отделаешься, — он ткнул в мою сторону черенком трубки. — Сабуров про художества твои наслышан. Да чего уж тут! Весь город наслышан. Примет он тебя один раз. Опозоришься, и второго раза не будет. Ни у него, ни у меня.

— Второй мне и не понадобится.

Я встал, пожелал ему доброй ночи и вышел. Бутурлин уже снова склонился над бумагами, только дым над креслом заклубился гуще.

Наверху я сел на кровать и раскрыл ладони. Одна попытка, сказал Бутурлин. Значит, к этой попытке я приду готовым. Сначала выучу язык эпохи по книгам предшественника, потом проверю, что осталось в этих руках от его выучки. А поводов вспоминать прежнего Михайлу я никому не дам.

Свечу я задул, но темнее в комнате почти не стало. За окном было всё так же светло, как и днём. Белые ночи уже шли на убыль, и всё же небо светилось. Хоть что-то в этом городе не поменялось за двести лет.

Я лёг поверх одеяла и заложил руки за голову. Тело гудело от усталости, но сон всё не шёл. Первый день новой жизни получился длинным. Прямо как дежурство в стационаре. Казалось, будто и не закончится вовсе. Утром съезжий дом, днём чужая семья, вечером разговор о будущей работе. Я по привычке прокручивал всё, что со мной случилось, анализировал и пытался понять, что вышло хорошо и где я мог допустить ошибки.

И тут я поймал себя на странной мысли. Любой человек на моём месте вспоминал бы оставленный мир и рвался бы назад. Но у меня такого желания не возникло. Да если честно, мне и вспоминать почти нечего.

В памяти всплыла квартира, в которой я только ночевал, и машина, на которой ездил на работу и обратно. Жениться я так и не собрался, детей не завёл. Друзья остались разве что среди коллег, и те звонили по делу.

Тридцать лет я жил операционной. Туда уходило всё, и я об этом ни разу не пожалел. Много людей удалось спасти за это время. Таково было моё призвание.

Выходит, ждать меня в прошлой жизни некому. Разве что на кафедре повесят портрет, а через год всё равно забудут.

Горевать не о чем. Своё я там прожил. Прожил честно и умер, доведя последнюю операцию до конца.

А здесь у меня молодое сердце! Здесь целая жизнь впереди, и в этой жизни я нужен. Как минимум Гришке с его свистящей грудью. А дальше будет больше. Главное — следовать намеченному плану и не отступать.

Кроме того, здесь я и самому себе нужен. Впервые за много лет мне по-настоящему интересно, что будет завтра.

Выходит, мне выдали второй шанс. И упускать его я не хочу.

За окном, со стороны людской, зашёлся кашлем Гришка. Я слушал издалека этот свистящий выдох и думал о том, что очередь ко мне уже выстраивается.

Осталось добыть право лечить.

* * *

Следующая неделя ушла у меня на то, чтобы врасти в этот век.

Началось всё, как ни странно, с режима. Дом просыпался до света. Первой поднималась дворня, в шестом часу уже стучали вёдра и хлопали двери. В седьмом вставал Бутурлин, по-военному, минута в минуту. Господа завтракали в девять чаем со сдобой, обедали в три, ужинали поздно и легко. Я втянулся быстрее, чем ожидал. Впервые со студенчества я спал по восемь часов, и молодое тело отвечало на это такой ясной головой, какой я не помнил уже лет двадцать.

С гигиеной вышло сложнее. Горячий душ остался в другом тысячелетии. Умывался я над тазом из кувшина, воду грели для меня на поварне. Настоящее мытьё случалось по субботам, когда во дворе топили баню. После первой же бани я понял, почему её здесь ждут как праздника. Кожа скрипела, тело гудело, и пахло от меня веником и дымом.

Воду в дом возили бочками с Невы. Я посмотрел на эту бочку один раз, вспомнил всё, что знаю о брюшном тифе, и тихо завёл себе правило пить только кипячёное. Объясняться перед домашними не стал. В этом плане пусть считают меня чудаком. Придёт время — смогу доказать, чем такая вода может быть опасна.

Днями я сидел над книгами предшественника. Латынь далась легко — то ли тело её помнило, то ли мои собственные тридцать лет выдачи латинских рецептов никуда не делись.

Хуже обстояло с содержанием. Кровь здесь пускали почти при любой хвори. Пиявок ставили когда надо и когда не надо. Ртутью лечили кожу, а опийные капли прописывали даже младенцам. Я читал и не знал, смеяться мне или хвататься за голову.

На полях я завёл собственный словарик. Грудная жаба означала стенокардию, антонов огонь — гангрену. Ударом здесь называли инсульт. Мне предстояло заговорить на этом языке так, чтобы никто не заподозрил во мне чужака.

Когда от чтения в голове собирался туман, я уходил в город, чтобы дать мозгу отдых.

Мне было интересно сравнивать Санкт-Петербург с тем городом, к которому я привык. И отличий обнаружилось много.

Главные улицы мостили булыжником, но стоило свернуть, как начиналась земля, которую первый же дождь превращал в кашу. А дождей этот город за двести лет так и не разлюбил. Поверх грязи здесь бросали деревянные настилы, и по этим доскам, балансируя, пробирался весь квартал. Я шагал вместе со всеми и прикидывал, сколько вывихов и переломов приносят такие мостки здешним лекарям после каждого ливня.

Кареты пролетали впритирку и щедро окатывали грязью зазевавшихся. Я же изучал рынок и местные цены. Денег у меня не водилось ни гроша, так что я только смотрел и запоминал.

Пару раз навстречу попадались, судя по всему, знакомые предшественника. Узнавать их было просто. Эти господа издалека замечали меня, поджимали губы и переходили на другую сторону улицы. Репутация работала исправно. Что ж, тем слаще будет её ломать!

К концу недели Бутурлин за ужином обронил, что Сабуров ждёт меня завтра к десяти. Я кивнул и до полуночи просидел над учебником.

* * *

Мариинскую я узнал раньше, чем подошёл к ней.

Свежий жёлтый фасад, белые колонны, запах извёстки от недавней стройки. В этих самых стенах я работал на пике своей карьеры. А теперь стою перед ними мальчишкой с дурной славой.

Я прошёл внутрь. Привычного больничного запаха лекарств и хлорки я не уловил, сколько ни тянул носом. Только уксус, который здесь часто используют вместо антисептика.

Сабуров нашёл меня сам. Сухой человек лет пятидесяти, в тёмном форменном мундире, с гладко выбритым лицом и взглядом ревизора. Он осмотрел меня от сапог до ворота.

— Салтыков, — пробурчал он.

— Михаил Алексеевич Салтыков. К вашим услугам, Павел Игнатьевич.

— Наслышан о вас, — он выдержал паузу, давая мне прочувствовать, о чём именно наслышан. — Пётр Кузьмич мне старый товарищ. Ради него я согласился на вас посмотреть. Ради него одного, извольте это понимать.

— Понимаю. И прошу только одного. Посмотрите на меня в деле, остальное приложится.

— Смотреть на вас буду не я, — он повернулся к коридору и повысил голос. — Карл Фёдорович! Примите господина Салтыкова. Испытайте по всей строгости, как договаривались.

Из коридора вышел грузный человек в годах, в потёртом сюртуке с закатанными рукавами. По его рукам, красным и в ссадинах, я сразу понял, что этот работает, а бумагами занимаются другие. Вот именно этот человек мне и нужен! Лекарь. С ним я смогу найти общий язык.

Карл Фёдорович оглядел меня хмуро. Желания со мной возиться у него не было.

— Мейер, — представился он. — Старший лекарь. По-латыни разумеете?

— Разумею.

— Поглядим, — он зашагал по коридору и бросил мне через плечо. — Пойдёте со мной по палатам. Станете смотреть больных при мне и говорить, что видите и что назначили бы. Соврёте в знании — я это тотчас пойму.

У дверей палаты он остановился и заявил:

— И упрежу наперёд, чтобы после обид не держали. Штат у нас занят весь, до последнего подлекаря. Как бы вы ни старались, лекарем вам здесь не быть.

Вот, значит, как.

Внутри у меня поднялась злость, горячая, до стука в висках. Выходит, испытание это затеяли для отчёта. Сабуров посмотрит, отпишет Бутурлину, что долг чести исполнен, и дверь закроется. Меня привели на экзамен, результат которого никому не нужен.

Я медленно выдохнул и загнал злость туда, где ей самое место. В работу. На таком топливе я когда-то выстаивал по двенадцать часов у операционного стола.

За этой дверью лежали больные. Люди, которым я могу помочь уже сегодня, чем бы ни закончилась бумажная сторона дела. И если парадный вход для меня заколочен, я поищу другой. Хоть окно, хоть чёрную лестницу. А как будет называться моя должность, пусть решают потом. После того, что я им сейчас покажу.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — ровно сказал я. — Ведите к больным.

И я первым толкнул дверь палаты.