Глава 19. Невыносимое ожидание

Проводив сверкающую от радости старушку, Мирослава занялась домашними делами. Быстро прибравшись, она приступила к самому сложному — растопке печи. Однако сухой трут всё никак не желал разгораться.

Мирослава уже почти отчаялась, как вдруг ей на помощь пришёл Крох. Проснувшийся малыш молча забрал у девушки кремень и кресало, ловко ударил одно о другое — и во все стороны полетели искры.

Дальше всё пошло намного легче. Тлеющий трут вместе с щепками поместили в печь. Затем, когда огонь чуть занялся, открыли окно и принялись подкладывать поленья.

Вскоре печь нагрелась. Мирослава с помощью ухвата аккуратно поместила горшок с утренней кашей вглубь отверстия — прямо на горячие угли. Закрыла заслонкой и стала ждать. Через четверть часа вынула горшок и накрыла на стол.

С ужином расправились быстро. За окном уже стемнело, а Зима всё не возвращался. Девушку охватило смутное беспокойство. Сердце сжималось, будто предчувствуя беду. Мысли о том, что муж где-то там совсем один, не давали покоя. Она даже объяснение себе придумала: мол, после рассказа бабки Зарьяны пожалела Зиму, вот и волнуется. Но в глубине души шевелилось сомнение — только ли в этом дело?

Не желая пугать ребёнка, внешне Мирослава оставалась абсолютно спокойна. Поев, убрала со стола и принялась готовить суп из купленных на рынке продуктов. Закончив, уложила Кроха на свою лавку и начала рассказывать ему сказки — все те, что помнила из собственного детства.

Малыш слушал, открыв рот, до того необычными казались ему эти истории: и про девочку в красной шапочке, которую съел волк, и про принцессу-красавицу, вынужденную ютиться в одной каморке с семью гномами…

В конце концов, ребёнок уснул с улыбкой на губах, доверчиво уткнувшись носиком в бок девушки.

Ждать было невыносимо. За окном зимние сумерки сменились густой чернотой. Время тянулось медленно. Тревога грызла изнутри. Мысли в голове — одна страшнее другой.

Долго не выдержав, Мирослава укутала Кроха в ещё одну шкуру, чтобы не замёрз, а сама накинула на плечи старый кафтан Зимы и вышла за дверь.

В лицо тут же ударил морозный ветер. Холод пробирал сквозь все слои одежды. Ноги утопали в образовавшихся за день сугробах. Остановившись за калиткой, девушка уставилась вдаль, выискивая в кромешной тьме знакомую фигуру и не находя её. Но уходить не собиралась — стояла и ждала.

Она не знала, сколько прошло времени. Пять минут… десять… тридцать? Ноги уже онемели, пальцы перестали гнуться. И вдруг — увидела. Сперва просто движущуюся тень на фоне белого снега, потом силуэт стал чётче. Сердце сжалось от острой боли, будто кто-то с силой сдавил грудь.

Зима шёл медленно. Не так, как всегда — ровной, уверенной походкой охотника. Он слегка прихрамывал. Казалось, каждый шаг давался ему с трудом.

Как же так? Почему он идёт пешком? Говорил же про знакомого на санях…

И тут до Мирославы дошло. От этой ясной догадки у неё даже перехватило дыхание.

Он соврал. Никаких саней не было. Он прошёл весь этот долгий и трудный путь пешком. И всё ради того, чтобы успокоить её и не дать увязаться следом.

В груди забурлила бессильная злость. И на мужа, привыкшего жертвовать собой ради всех вокруг. И на весь этот жестокий мир, в который её почему-то забросила судьба. И даже понимая, что другого выхода у него не было — не оставлять же бабку Зарьяну на рынке одну, старушке это расстояние далось бы в разы тяжелее — всё равно не могла успокоиться.

Сорвавшись с места, Мирослава побежала навстречу Зиме. По сугробам и рытвинам, спотыкаясь о невидимые кочки.

— Ты… ты меня обманул! — вырвалось у неё прежде, чем она успела приблизиться. Голос дрожал, срываясь на каждом слове. — Сказал на санях, а сам шёл пешком…

Увидев её, мужчина замер. Его лицо в свете едва пробивавшегося сквозь мрак лунного света сделалось каменным. И только в жёлтых, волчьих глазах мелькнуло на мгновение что-то вроде вины. Он молча принял слабый удар её мелких кулачков по своей груди.

— Да как же так? Сколько же ты прошёл? — выговаривала она, уже почти плача от бессилия. — Я так волновалась… Думала, ты… думала, с тобой…

Зима, увидев слёзы на ресницах Мирославы, заметно растерялся. Он сделал неуклюжее движение рукой, будто хотел её отстранить — или, наоборот, прижать ещё сильнее? — но не решился.

— Не реви, — наконец произнёс он глубоким, хриплым голосом. — Ничего страшного не сталось. Не впервой мне пешим с городу идти.

Мирослава глухо всхлипнула, отстранилась, резко вытерла глаза рукавом и решительно поднырнула под его руку. Взялась поддерживать его за талию, насколько хватало сил. Даже под толстым слоем мужской одежды ощущались напряжённые мышцы.

— Идём домой. Скорее.