Глава 21. Побег

— Зима? — громко позвала Мирослава, поспешно поднимаясь с лавки.

Она хотела броситься к мужу, но Крох, преградив ей дорогу, снова дёрнул за рукав и покачал головой. Большие глазки малыша словно умоляли девушку: не подходи близко, не трогай. Но Мирослава не могла просто стоять и смотреть на мучения мужчины. Может, ему снится кошмар и надо разбудить?

Подняв ребенка на руки, она усадила его на лавку, а сама подбежала к мужу, упала перед ним на колени и коснулась плеча.

— Зима, проснись. Не пугай нас, пожалуйста.

Но мужчина не проснулся. Вместо этого его тело выгнулось, как тетива лука. Всё последующее произошло так быстро, что Мирослава не успела даже вскрикнуть.

Его грубая ладонь молнией метнулась вперёд. Пальцы сомкнулись на нежном женском горле и сдавили до боли. В глазах девушки потемнело, в ушах раздался звон. Захрипев, она вцепилась в его руку, пытаясь оторвать её от своей шеи, но, учитывая разницу в их силе, это было бесполезно.

Внезапно Зима открыл глаза. Но принадлежали они словно другому человеку — дикому, страшному, полному такой бездонной ярости, что кровь стыла в жилах. Вместо привычной желтизны — мрачная чернота. Мужчина смотрел не прямо, а будто сквозь неё всматривался в невидимого врага. В его взгляде не было ни капли осознания, ни тени того Зимы, которого Мирослава, как ей казалось, начала узнавать.

Её лёгкие горели, в висках стучало, мир начал плыть перед глазами, пока его вконец не затянуло чёрной пеленой. И тут нечто маленькое и отчаянное со всей своей крошечной силы ударило Зиму по рукам. Забыв про свой страх, Крох колотил отца мелкими кулачками. Он не кричал, только беззвучно шевелил губами, а по побледневшему личику катились крупные слёзы.

Его действия на долю секунды пробились сквозь туман ярости. Взгляд Зимы дрогнул, метнулся на сына. Хватка ослабла, пальцы разжались. Мирослава, кашляя и хватая ртом воздух, откатилась в сторону, прижимая руку к шее, на которой уже проступали багровые следы.

Крох мгновенно кинулся к ней в объятия, дрожа всем телом. Не думая, повинуясь лишь животному инстинкту, вопиющему о том, что нужно спасаться, Мирослава поднялась на ноги вместе с ребёнком. Схватила упавший с лавки мех и, не глядя на Зиму, рванула к двери и выбежала в ночь.

Мороз бил по лицу, но девушка его почти не чувствовала. Сердце колотилось бешено. Ноги сами несли её по тёмной, заснеженной улице. Куда? К кому? В памяти всплыло имя соседки — бабка Зарьяна. Она женщина добрая, должна помочь.

Мирослава, постоянно спотыкаясь, свернула к нужной избе, прижимая к себе укутанный мехом безмолвно плачущий комочек. Свет лучины в окошке стал для девушки спасительным маяком. Убедившись, что за ними нет погони, она постучала в дверь, прислонилась спиной к холодным бревнам и наконец перевела дух.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышался ворчливый голос, затем скрип. На пороге застыл заспанный мужик, а за его спиной — в накинутой на плечи шкуре и с лучиной в руке — сама бабка Зарьяна.

Увидев бледные, без единой кровинки лица женщины и ребёнка, старушка испуганно вздрогнула, но, быстро взяв себя в руки, засуетилась.

— Мирославушка? Крох? Чего вы мерзнете на холоду, давайте в избу быстрее!

Она втащила их внутрь — в тёплую, пахнущую травами и свежим хлебом горницу — и поспешила захлопнуть дверь. Позади неё показались ещё две женские фигуры, постарше и помоложе — сноха с внучкой, похоже — и уставились на странную парочку.

Мирослава не могла вымолвить ни слова. Опустившись на лавку у печи, она всё ещё крепко прижимала к себе Кроха. Её тело сотрясала мелкая дрожь — не от холода, а от остатков дикого страха и адреналина.

— Воды ей принеси, Ладка, — распорядилась бабка Зарьяна, а сама села рядом и осторожно коснулась руки Мирославы. — Тихо-тихо, милая. Выдыхай. Нечего тут у нас страшиться. Чего стряслось-то с вами? Где Зимка?

Услышав имя мужа, Мирослава прикусила губу. Крох притих, уткнувшись лицом в её шею.— Он… Он… — голос девушки из-за боли в горле сделался сиплым. — Я проснулась… а он на полу лежит. Трясёт всего. Я подошла… а он…

Она молча указала на синеющие следы на своей шее.

Лицо бабки Зарьяны сделалось каменным. Она обменялась тяжёлым взглядом со снохой — плотной женщиной с серьёзными глазами.

— Господи помилуй! — тихо выдохнула старушка. — Неужто этот остолбень тебе ничего не молвил?