Глава 36. Хотим еще!

Дети подняли такой визг, что, казалось, даже на улице было слышно. Они отчаянно сучили ногами, молотили кулаками по воздуху, заходились криком:

— Дядька, пусти! Пусти, кому говорят! Мы папке с мамкой скажем, они тебе покажут! Пусти!

Зима, не обращая на вопли никакого внимания, молча волок их к двери. Осознав, что внуков вот-вот выставят на мороз, бабка Радомира кинулась следом. Вцепившись в руку старшего сына, она повисла на нем всем телом.

— Зимушка, опомнись! Ты чего творишь? Не тронь ребятишек, они ж малые! Покалечишь еще! Послушай, молю!

Зима не мог тащить её волоком — вдруг поранится? Все же мать родная. Так они и застыли в неловком противостоянии посреди избы: он — удерживая за шкирки визжащих мальчишек, старуха — вцепившись в него мёртвой хваткой.

Наблюдавший за этой сценой Крох испуганно задрожал. Бросившись к нему, Мирослава прижала малыша к груди и принялась успокаивающе поглаживать по голове. Зима, глянув на них, разжал пальцы. Мальчишки шлепнулись на пол.

Однако спускать им их хамское поведение он не собирался. Наклонившись, он оглядел обоих тем самым волчьим взглядом, от которого даже у взрослых кровь стыла в жилах, и негромко прорычал:

— Кто еще хоть раз обидит мою жену или сына — так просто не отделается. Языки поотрываю. Мамке своей тоже передайте.

Едва он отступил, как мальчишки спрятались за спину бабки. Глаза у обоих были круглые, как плошки, и полные такого ужаса, что Мирослава их даже пожалела.

Старуха на мгновение растерянно застыла между старшим сыном и внуками. Затем, осознав, что спорить бесполезно, решительно усадила детей обратно за стол. Сама села рядом. Зима, помедлив, тоже опустился на своё место. Успокоив Кроха, Мирослава вернулась к лохани с посудой.

Пока бабка Радомира в тишине доедала свою порцию супа, мальчишки молчали. Однако стоило ей отложить ложку, как они снова разговорились. Правда, уже не так громко, как прежде.

– Мы голодные, не наелись!– Хотим еще!

Старуха перевела на Мирославу выжидающий взгляд. Девушка помрачнела.

— Еды больше нет, — отчеканила она, уставившись свекрови прямо в глаза. — Ужин был только на нас троих. В другой раз предупреждайте о приходе заранее. Мы не ждали гостей.

Дети её слушать не желали. Ум короток, страх перед дядькой быстро забылся. Они заколотили по столу деревянными ложками и, заливаясь фальшивыми слезами, заверещали.

Не выдержав, Зима ударил кулаком по столешнице. По избе разнёсся грохот. Под его тяжёлым взглядом плач постепенно стих, сначала перейдя во всхлипывание и наконец прекратившись вовсе. Повисла звенящая тишина.

Ерзая на лавке, бабка Радомира попыталась сгладить неловкость:

— Зимушка, не серчай ты на них. Я как возвернусь, велю их отцу с ними поговорить, образумить как надо... — её голос звучал виновато, но глаза бегали по сторонам. — Однако ж, Зимушка, еды и правда маловато, никто не наелся. Может, пусть жинка твоя новая сварит ещё немного? Я бы подсобила...

Мирослава едва сдержалась, чтобы не разразиться злым смехом. Пришлось сжать зубы. Вмешиваться она не собиралась. Муж давно уже не маленький, ему её помощь не нужна. Пусть сам разбирается со своей матерью.

Зима холодно усмехнулся.

— Матушка, уж месяц минул, как я со службы воротился. Думаешь, на меня серебро, как снег, с неба сыплется? Взгляни на нашу захудалую избёнку, на ложки и миски битые. Аль ты по горстке мяса в супе судишь, что я охотой добыл? Так вы его и доели. Всё вам мало? Что ж ты мне делать прикажешь? По миру с протянутой рукой заради вас пойти?

Чем больше он говорил, тем ниже опускала голову старуха.

Под ежедневные причитания невестки бабка Радомира и сама понемногу уверилась, что у старшего сына водится серебро и живёт он не в пример лучше. Теперь же, услышав его горькие слова, увидев побитую утварь и убогую избу, она ощутила укол вины — той самой, что терзал её всякий раз, когда она слишком явно становилась на сторону младшего сына.

Тяжело вздохнув, она поднялась из-за стола, оделась и потянула детей к выходу.

— Зимушка... это я виновата. Прости, коли можешь, и не серчай. Пойдём мы. Стемнело давно, пора нам уже до дому.