Глава 37. Я тебе верю

Свекровь с детьми ушла, а Мирослава, отложив посуду, всё сидела на лавке, уставившись на три выскобленные дочиста миски. На сердце у девушки лежала тяжесть из клубка легкой обиды и разочарования. Она никогда не считала себя жадной, но и бедной никогда не была. А тут, едва деньги нашлись, купили продуктов, приготовили вкусную еду — а в итоге почти всё уплыло в чужие рты. И слова против не скажи: сразу в неуважении к новой родне обвинят. А ведь это они… неблагодарные.

Крох, чувствуя настроение мамки, прижался к её боку и уткнулся носиком в рукав. Обняв малыша, Мирослава погладила его по взлохмаченным волосам.

— Ничего, Крошик, — прошептала она после небольшой паузы. — Бабка Зарьяна мне вчера клюквы сушёной целый мешок дала. Я завтра тебе пирог испеку — сладкий, румяный, пальчики оближешь.

Малыш поднял на неё доверчивый взгляд и улыбнулся. В ясных глазах уже понемногу таяла прежняя настороженность.

Глядя на расстроенную жену и сына, Зима хотел было что-то сказать, но из-за переполнявшего его чувства вины слова утешения застряли в горле. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола.

— Кроха бы умыть перед сном. Схожу за водицей.

Мирослава не отозвалась. Не было сил — ни физических, ни душевных. Взяв вёдра, Зима вышел за дверь.

Стоило им с ребёнком остаться одним, Мирослава прикрыла глаза, задумавшись.

Как же сложно привыкнуть к этому новому миру с его порядками. Всё здесь было не таким, как она привыкла: родная мать легко предаёт старшего сына ради младшего, брат продаёт сестру за горсть серебра, соседи готовы осудить за то, что не раскрываешь объятия наглым нахлебникам.

Впрочем, были тут и добрые люди. Такие, как бабка Зарьяна, Лада, Малаша, Крива. Даже Отрада — незнакомая пока, но уже вселяющая надежду. Зима — суровый, немногословный, но готовый защищать и заботиться. И Крох — маленький, беззащитный, доверившийся ей всем сердцем.

В конце концов Мирослава немного оттаяла. Вода, принесённая Зимой, уже согрелась у печи. Заполнив до краёв новую деревянную ванночку, девушка посадила в неё Кроха и принялась мыть. Тщательно, используя новое хвойное мыло, чей запах — в отличие от прошлых её экспериментов — сразу же пришёлся ребёнку по душе.

Вдоволь наплескавшись, Крох, пока Мирослава сушила ему волосы холщовой тряпицей, начал клевать носом. Едва она закончила, Зима подхватил сына на руки и уложил на лавку. Стоило голове малыша коснуться меха, как он сладко засопел.

Слив остатки воды из вёдер в большую лохань, Мирослава решила помыться сама. Вода была горячей, из-за мыла пахла ароматными смолами. Вместе с грязью из тела девушки уходило и сковывавшее его напряжение.

Когда она, чистая, в мужниной рубахе, вышла из-за занавески, лучина уже догорела. В избе царил густой мрак. Крох тихонько посапывал. Зима сидел у печи, задумчиво глядя в пол.

Девушка, стараясь не шуметь, направилась к своему спальному месту. Однако едва поравнялась с мужем, как ловкие пальцы ухватили её за запястье.

— Мира… — раздался в тишине глухой голос Зимы.

Он хотел продолжить, но сосредоточиться мешал исходивший от жены свежий хвойный аромат. Хотелось затянуть её в свои объятия, зарыться лицом в видневшуюся в вороте рубахи выемку между плечом и шеей и шумно вдохнуть.

Судорожно сглотнув, мужчина резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Ты не серчай на меня. Мать… она не со зла. Просто слабая. Всегда такой была. — Он замолчал, подбирая слова. — Меня она тоже любит. Только по-своему. Криво как-то.

В темноте Мирослава не видела его лица, только чувствовала тепло рук на своём запястье. Кожу в этом месте слегка покалывало, в животе будто разрастался тёплый ком. Хрипота в мужском голосе, словно лёгкое пёрышко, щекотала всё внутри.

— Я не сержусь, — шёпотом ответила она. — Вернее, сержусь, но не на тебя. И даже не на твою мать. А на то, как всё здесь устроено. Что чужой добротой можно пользоваться себе в угоду и никто тебя не осудит.

Зима нахмурился.

— Больше такого не будет, — твёрдо сказал он. — Слово даю. Никто не посмеет войти в наш дом и здесь порядки свои устраивать. Ни мать, ни брат, ни его жинка с детьми.

Мирослава кивнула, хоть и понимала: не всё так просто. Разве сможет он вовсе отказаться от родной матери, если та вдруг станет давить? Однако сейчас, в окружавшей их бархатной темноте, ей совсем не хотелось спорить. Стоя рядом с этим мужчиной, она ощущала редкий покой.

Подняв голову, девушка встретилась с горящими во мраке, как у дикого зверя, жёлтыми глазами. Внезапное осознание, что она стоит перед мужем в одной его старой рубахе, заставило её вздрогнуть. Щёки обдало жаром. Неловко вырвавшись из его хватки, она быстрым шагом направилась к своей лавке и схватила лежавшую сверху шкуру.

— Я тебе верю, — прошептала еле слышно, поспешно легла и, под звуки бешено бьющегося сердца, укрылась с головой.