Глава 45. Мутизм

Мирославе показалось, что её ударили. Прямо в сердце. С размаху. Воздух застрял в лёгких, перед глазами поплыло, руки охватила мелкая дрожь, которую никак нельзя было унять.

В избе сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают дрова в печи. Стоявшая с горшком в руках бабка Зарьяна застыла изваянием. Разматывавший на пороге мокрые онучи Крива так и замер с разинутым ртом. Лада, с круглыми, как плошки, глазами, прижала ладони к губам. Малаша оторвалась от лохани, в которой мыла посуду.

Словно не замечая всеобщего изумления, Крох поднялся с овчины и, смешно перебирая ножками, подбежал к Мирославе. Вцепился в её юбку и задрал голову. Всё ещё красные от недавнего плача глаза смотрели на девушку с такой отчаянной надеждой, что сердце разрывалось на части.

— Мама... — повторил он, и на этот раз слова прозвучали уже чище, отчётливей. — Мама, не уходи...

Мирослава рухнула на колени, больно ударившись о земляной пол, но даже не вскрикнула. Она прижала ребёнка к груди, вдыхая исходящий от него детский запах.

— Мама никуда больше не уйдет, Крошик, — шептала она, сжимая малыша так крепко, словно боясь, что он исчезнет. — Мы с папой здесь, рядом. Слышишь?

Уткнувшись носом ей в шею, ребенок кивнул.

— Мама... мама... мамочка...

Мирослава не замечала текущих по щекам слёз. Грудь сдавило странное, доселе неведомое ей щемящее чувство. Девушка пришла к выводу, что это та самая материнская привязанность, о которой так часто пишут в книгах. Удивительно… Оказывается, она существует независимо от родства.

В избе стояла тишина. Все смотрели на обнимающуюся парочку. Женщины украдкой вытирали слёзы. Никто не решался заговорить. Даже Крива, мужик бывалый, видавший всякое, борясь с зудом в носу, не мог вымолвить ни слова. Глядя на жену и сына, Зима позабыл про болезненные покалывания в пострадавшей ноге. Его глаза подозрительно покраснели.

Сколько времени прошло — никто не считал. Но Крох, умаявшись за ночь, вскоре засопел, спрятав лицо у Мирославы на груди.

Бабка Зарьяна первой нарушила молчание. Поставив горшок на припечек, она вытерла руки о тряпицу и подошла к Мирославе. Сухой, тёплой ладонью погладила Кроха по голове. Малыш во сне пошевелился, но не проснулся, только прижался к ней крепче.

— Не было бы счастья, да горе подсобило, — пробормотала старушка полным благоговения голосом. — Детское сердце – чистое. Оно чует, кто к нему по-доброму, а кто с лихом. Прикипел он к тебе, видать, шибко, милая. Вот и открылся. Заговорил.

Глядя на спящего Кроха, Мирослава задумалась. Ей вдруг вспомнилось, как в прошлой жизни она читала в одном из журналов про психическое расстройство – «мутизм» называется. Когда человек замыкается в себе и молчит.

Чаще всего оно бывает у детей, переживших испуг, сильный стресс, жестокое воспитание или просто росших в агрессивной среде. Похоже, у Кроха за его недолгую жизнь всего этого было вдоволь. Вот он и молчал.

Но сейчас, с возвращением отца и появлением доброжелательно настроенной к нему мачехи, малыш почувствовал себя в безопасности. Как итог – первые слова.

— Лада... — обратилась Мирослава к стоящей рядом девушке. — Спасибо, что приглядела за ним. Я даже не знаю, как вас всех благодарить.

Девушка фыркнула в ответ и махнула рукой.

— Да брось, — сказала она с привычной грубоватой лаской. — Ты когда нам крем, мыло и бальзамы от хворей приносила, мы тебя тоже на коленях благодарили. Главное, все живы и здоровы.

Мирослава хотела ещё что-то сказать, но бабка Зарьяна властно прервала:

— Будет вам языком чесать. Давай-ка малого на лавку клади, пущай ещё поспит. Вон как вымотался, сердешный. А сама подь сюда. Покажу тебе, как мазь лечебную для Зимки готовить.

Мирослава осторожно, стараясь не разбудить, уложила Кроха обратно на овчину и подоткнула края. В груди снова кольнуло — сладко и больно одновременно. Бабка Зарьяна уже выкладывала на стол холстины, горшочки, какие-то корешки.

— Вот, гляди, — заговорила она, развязывая узелки. — Это сало нутряное – верное средство при обморожении. Им ногу натрёшь, чтобы тепло в теле разогнать. А это дёготь берёзовый — он любую гниль из раны вытянет и не даст коже замертветь. Вот травы — зверобой да тысячелистник. Для крови, чтобы играла и заживляла. А это – кора ивовая толчёная. Жар снимает и боль утишает. Сейчас я всё смешаю. А ты потом, как домой возвертаетесь, каждый вечер мужу ногу мажь да тряпицей чистой обматывай. И чтоб в тепле держал, поняла? Не давай на холод выходить, покуда не заживёт.

— Поняла, бабушка. Спасибо вам огромное, — поспешила поблагодарить её Мирослава.

Старушка только рукой махнула, но по её лицу скользнула довольная улыбка.