Глава 55. Соседняя деревня

На следующее утро, едва рассвет заглянул в затянутое бычьим пузырем оконце, Мирослава уже была на ногах. Она перебирала корзину с косметикой, оставляя только то, что могло понадобиться. Крем, пудра, румяна, подводка, помада, кисти — всё было на месте, уложено бережно, как оружие перед битвой.

Зима тоже был занят: топил печь, готовил кашу на завтрак, умудряясь в то же время наблюдать за женой. Мазь бабки Зарьяны творила чудеса — отёк почти спал, и мужчина уже мог передвигаться без труда, хоть и немного прихрамывал.

Крох, проснувшись и услышав, что мама уходит, сразу нахмурил лобик. Нижняя губа предательски задрожала.

— И меня возьми, — пискнул он, слезая с лавки.

Мирослава подхватила малыша на руки и прижала к груди.

Из-за того, что Рашта на единственной в округе повозке с раннего утра уехал на рынок, до родительского дома Малаши, что находился в соседней деревне, идти придется пешком. И пусть путь был недалекий, по снегу все равно уйдет около часа. Ребенка решено было оставить дома.

— Крошик, милый, у твоего отца нога еще побаливает. За ним нужно приглядывать, — покачала головой девушка. — Ты же у меня самый лучший помощник. Останься с ним.

Малыш прикусил пальчик, задумавшись. Он явно колебался между желанием пойти с мамой и важной задачей — помочь отцу.

— А принесешь сладкого? — спросил он наконец, хитро прищурившись.

— Обязательно, — рассмеялась Мирослава и чмокнула его в лоб.

Тут же успокоившись, Крох, словно маленький старичок, важно кивнул. Затем выскользнул из ее объятий и залез на печь — присматривать за хозяйством.

В этот момент в дверь постучали. На пороге стояли Малаша с Ладой. У каждой в руках по корзине, обе разрумяненные морозцем, в теплых кафтанах и платках.

— Готова, сестрица? — спросила Лада. — Пора бы в путь.

Мирослава быстро оделась, подхватила свою ношу и шагнула за порог.

— Смотрите тут у меня, — шутливо пригрозила она. — Чтобы без проказ.

— Будь спокойна, — хмыкнул в ответ Зима. Затем подхватил сына на руки и проводил жену до калитки.

Дорога до соседней деревни тянулась через лес, по утоптанной снежной тропе. С утра мороз был легким, солнце только-только поднялось над верхушками сосен, и снег искрился, словно кто-то рассыпал сверху драгоценные камни.

Лада весь путь щебетала о своей предстоящей свадьбе, о том, какой пирог испечет к торжеству ее тетка, какой видный у нее жених. Мирослава слушала вполуха, улыбаясь, и думала о своем. О том, сколько еще нужно им накопить, чтобы зажить спокойно, без оглядки на каждую потраченную монету.

Вскоре впереди показалась деревня. Вдоль улицы стояли избы. Такие же бревенчатые, с заиндевевшими крышами, как и на той околице, где жили они сами.

Малаша уверенно свернула к обитой берестой калитке и толкнула ее. Во дворе сновали люди: женщины в нарядных платках тащили в избу корзины с едой, мужики укладывали дрова, ребятишки бегали вокруг, мешаясь под ногами. Все готовились к скорой свадьбе.

Первой их троицу заметила пожилая женщина в поношенном тулупе и в повязанном наособицу белом платке.

— Матушка! — крикнула Малаша, бросаясь к женщине. — Вот, привела мастерицу, о коей сказывала!

Мать Малаши, бабка Ульяна, обняв дочь и внучку, окинула Мирославу зорким, испытующим взглядом. Но уже в следующее мгновение лицо ее расплылось в приветливой улыбке. Она запричитала, засуетилась:

— Ой, голубушки! Устали, поди, с дороги-то, озябли! Проходите в избу скорее! — Она схватила Мирославу под руку и потянула за собой, не давая и слова вставить. — Невеста наша все в окошко глядит. Извелась вся тебя ожидаючи. Проходи, проходи, родимая!

Мирослава едва успела кивнуть Малаше и Ладе, как ее уже ввели в горницу. Внутри было жарко натоплено, пахло свежим хлебом. У стола, накрытого белой скатертью, сидели несколько женщин — видно, близкие родственницы, прибывшие на свадьбу загодя. Все они с любопытством уставились на вошедшую.

В углу, у окошка, на лавке, выпрямившись, сидела невеста — молодая девушка лет восемнадцати, с заплетенными в толстую косу густыми русыми волосами. Лицо ее, как и предупреждала Малаша, было широким, квадратным: скулы выдавались вперед, челюсть тяжелая, грубоватая. Но глаза — большие, карие, с длинными ресницами — смотрели на Мирославу с такой надеждой и трепетом, что у той сердце сжалось в груди.