Глава 85. Добрая весть не ходит одна

Десять дней минуло с той ночи, когда Людевит принёс весть о падении Кривды. Бабка Зарьяна наведывалась каждое утро: меняла Зиме повязки, поила отварами. И ворчала, что он самый никудышный хворый из всех, что у неё были.

— Чего ж ты с лавки-то встаёшь? Лежи, покуда не оправился полностью! — ругалась старушка, но в глазах светилось облегчение. Рана затягивалась чисто, жар спал, мужчина уже начинал тяготиться вынужденным бездельем.

На одиннадцатый день, с утра пораньше, у калитки застучали копыта. Зима как раз находился во дворе и первым поднял голову. Мирослава вышла следом. Увидев всадника на вороном коне, она почувствовала, как сердце зашлось от волнения — но тут же отпустило, стоило узнать в прибывшем Людевита. На сей раз в глазах бывшего дружинника светилось мрачное удовлетворение.

— Принимайте гостя, — усмехнулся он, спешившись. — Я к вам с добрыми вестями.

Зима молча кивнул, проводил приятеля в избу и усадил за стол. Мирослава поспешила подать чару со взваром. Промочив горло, мужчина, не дожидаясь расспросов, заговорил.

Княжеский суд наконец свершился. Кривда, сын посадника, был признан виновным в татьбе, душегубстве и торговле вольными людьми. Лишён звания, состояния и казнён прилюдно, на торгу, дабы другим неповадно было. А вместе с ним — и все, кто ему прислуживал. Почитай, всю шайку одним махом накрыли. Посадник, дабы не запятнать чести рода, от собственного сына отрёкся прилюдно.

— И ещё кое-кого сыскали, — Людевит бросил короткий взгляд на Мирославу. — Брата твоего, Ждана. Нонче в тиуновой порубе сидит. За ним и раньше делишки грязные водились, да всё наружу выплыло. Теперича ответит сполна.

Девушка молча кивнула. Она не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Этот человек хоть и молод, изначально имел чёрное нутро. Уморил собственную сестру, а потом, когда в её тело вселилась душа Мирославы, — продал торговцам людьми. Что бы с ним ни случилось — туда ему и дорога.

Людевит тем временем выложил на стол увесистый кожаный кошель, расшитый серебряной нитью.

— А это — от посадника. Ровенно сто гривен. За бесчестие, что сын его причинил. Ныне сам не свой ходит — стыд глаза выедает. Вот и откупается. Берите смело, не чинитесь. С паршивого пса хоть шерсти клок.

Зима хмуро глянул на кошель, но спорить не стал.

— Спрячь, — кивнул он жене. — Пригодится.

Людевит допил взвар, поднялся, хлопнул друга по здоровому плечу и шагнул к двери.

— Ну, бывайте с миром. В гости заглядывайте. С жинкой и детьми познакомлю.

На том и простились.

Добрая весть не ходит одна — за собой другую ведёт. В тот же день околицу ждало новое событие.

Вести о княжеском суде уже к полудню обошли всю околицу. Бабка Зарьяна не утерпела — сама к старосте отправилась, упросила созвать мирской сход. И уже к вечеру на поляне у старого дуба собрался народ. Пришли все — и стар и млад. В самом центре, под суровыми взглядами соседей, стояла семья Богди.

Голова мужчины была опущена, плечи ссутулены. К одному его боку жалась Снежа, к другому — двое сыновей. Бабка Радомира стояла чуть поодаль, пряча заплаканные глаза.

Седой староста, дед Чтислав, ещё крепкий старик, вышел вперёд и зачитал приговор мира. Богдя признан виновным в предательстве. Он привёл на двор к старшему брату чужаков с тёмными помыслами. За такой позор ни ему, ни его родне не место среди честных людей.

— Уходить тебе, Богдя, — сурово подытожил староста. — Ты, и жена твоя, и дети. Тут вам боле жития нет.

Толпа одобрительно загудела. Никто не вступился. Снежа побледнела и, дёрнув мужа за рукав, зашипела что-то злое, но под взглядами соседей осеклась. Дети ревели навзрыд. Бабка Радомира всхлипнула было и шагнула к старшему сыну, но Зима даже не шелохнулся. Стоял молча, во взгляде — ни гнева, ни жалости. Только усталость.

На следующее утро к Богдиной избе подъехал Ратша. Злая и красная от унижения, Снежа швыряла в повозку узлы с пожитками. Мальчишки, цепляясь за подол матери, хныкали, что не хотят ехать к её родне в соседнюю деревню. Мол, бедные они, ругают постоянно. Сгорбленная, постаревшая лет на десять бабка Радомира не захотела бросать любимого младшего сына. Заняв место у самого края, она смотрела в пустоту, ожидая отправления.

Крох как проснулся — убежал к бабке Зарьяне. Зима с Мирославой находились у себя во дворе. Проезжая мимо, бабка Радомира подняла глаза на старшего сына. Губы её задрожали, будто она хотела что-то сказать. Но в конце концов лишь покачала головой. Повозка, скрипя колёсами, покатила дальше и вскоре скрылась за поворотом.

Мирослава крепко сжала руку мужа и повела его в дом. Там усадила на лавку и сама осторожно, чтобы не потревожить заживающие раны, устроилась на коленях. Нежно обнимая жену за талию, Зима смотрел в пол. Выражение его лица можно было бы назвать спокойным, если бы не глубокая складка меж бровей.

— Тяжело тебе? — тихо спросила Мирослава.

Зима помолчал, потом отрицательно качнул головой.

— Не тяжело. Просто… пусто как-то. Столько лет они мне родной кровью были — мать, брат… — Вздохнув, он поднял на неё прищуренный взгляд. — Не кручинься, пройдёт это. У меня же есть вы — ты и Крох. Ради вас живу.

Удовлетворённая его ответом, Мирослава подалась вперёд и прижалась губами к его губам — бережно, но настойчиво, будто хотела выпить из него всю оставшуюся боль. Зима ответил не сразу — сначала замер, точно боялся спугнуть мгновение, а потом обхватил её лицо своими большими ладонями. В его жёлтых глазах больше не отражалось ни тьмы, ни боли. Только она.