Глава 28
Я дома. Меня привезли сюда в ту же ночь. Сейчас я сижу и со слезами на глазах смотрю на свои занавески нежно-персикового цвета. Я их вешала для своей малышки, а в итоге… В итоге день истерики и плача.
Мама запретила говорить отцу о том, что со мной произошло. Тем более теперь, когда и малышки со мной нет. А он как будто и не заметил моего отсутствия, потому что, как выяснилось позже, тоже был в отъезде. Пытается начать новый бизнес.
– Элла, – в комнату входит мама, – как себя чувствуешь?
Отворачиваюсь от нее и с каменным лицом игнорирую ее появление у себя в комнате.
– Элла, мне надо с тобой серьезно поговорить. Я понимаю, что ты страдаешь от потери ребенка…
– Нет, ты не понимаешь, мама, и не делай вид, что тебе жаль. Иногда, когда я задумываюсь о случившемся, у меня складывается такое ощущение, что ты даже рада, что все так произошло.
– Как ты можешь такое говорить! Ты что! Я тоже хотела эту малышку. Да, признаюсь, обстоятельства ее появления в нашей семье меня удручали, но я никак не желала ей смерти.
Возможно, я перегнула палку с обвинениями в адрес мамы?
– Что ты хотела? Говори и уходи.
– Элла, у тебя еще идет молоко?
Это моя проблема: что бы я ни делала, грудь наливается, и постоянно капает. Уже мама мне и молокоотсос купила – ничего не помогает. Единственное спасение – прокладки на грудь, только они меня и выручают.
– Ты же сама знаешь, что да.
– Тетя Инга… – мама делает паузу, на которой я поворачиваюсь к ней, пытаясь понять, что же произошло с сестрой отца – У тети нет молока, а ее Алиса и так родилась проблемно, ты знаешь. И врач посоветовал ей давать не смесь, а женское молоко. Может, ты покормишь свою племянницу, а?
На мгновенье замираю. Что она мне предлагает?! Отдать молоко, которое принадлежит моей малютке (в мыслях я называю ее Анютой) племяннице?
Мне даже не позволили увидеть крохотное тельце моего ангелочка, которого я не уберегла. Сказали, что уже похоронили. Пока у меня нет сил сходить на ее могилку, но первое, что я сделаю, когда выйду из дома, – поеду на кладбище.
И что теперь предлагает мне мама? Предать мою Анечку? Нет, пусть молоко пропадает! Это единственное, что было у нее по праву и должно принадлежать только ей.
– Элла, подумай. Это благое дело, возможно, и на небесах твою малютку тоже кто-то покормит.
– Мама! – срываюсь на плач.
Как она может говорить мне такие жестокие слова! Я еще не отпустила мою девочку, не простилась с ней. Зачем мама так со мной?! За что?! Как может шантажировать меня таким способом?!
– Разговор окончен, мама. Пусть попросит в роддоме кого-нибудь из рожениц покормить ее дочь. Почему я это должна делать? И вообще, ты же сама скрывала от нее мою беременность. И как теперь объяснишь, что я ее кормлю?
– Я ей рассказала о нашем горе, не смогла утаить. Боялась, что она придет со своей дочуркой и разбередит твою рану. А сегодня я узнала, что малышке нужно грудное молочко, и подумала, что будет неправильно, что кто-то из нашей семьи, имея такую возможность, не поможет тете Инге и ее дочке. А ты так не считаешь?
Мама – профессионал в умении надавить на совесть.
– Я не умею кормить, ты сама прекрасно знаешь…
– Я тебя научу, я же тебя кормила! – настроение мамы резко поднимается вверх в предвкушении моей капитуляции в этом вопросе.
– Ладно, я подумаю. Но не обещаю. Все же это молоко моей Анюты. Хоть что-то должно ей достаться от матери. А то вы мне даже не дали на нее посмотреть.
– Да, – с легкостью соглашается мама и выходит из моей комнаты.
Я устала и прилегла на кровать. Все же мой организм очень ослаб после родов, и меня часто клонит в сон.
Неожиданно слышу вдалеке детский плач. Вначале не понимаю, где нахожусь, будто в вакууме. И плач доносится оттуда, снаружи.
Это Анечка? Моя Анюта плачет?
Иду на крик малышки, бегу к ней, но не приближаюсь ничуть, как бы ни старалась. Тянусь руками, но и это помогает лишь немного.
Меня это раздражает, мое бессилие злит, уже бьюсь руками обо все, и как-то резко распахиваю глаза, и понимаю, что я лежу у себя на кровати, в своей комнате.
И вроде все тихо. Кроме меня, тут никого нет. Как вдруг из другой комнаты доносится детский плач. И как будто вот совсем малютки, и это даже не плач, а писк какой-то.
Встаю с постели, открываю двери своей комнаты – писк слышится еще более явно.
Иду на него и оказываюсь на кухне, где тетя Инга, уже злясь, пытается в рот своей Алисе засунуть бутылочку со смесью, а та упирается и плачет.
– Ей не нравится, Инга, ты что, не видишь?! Не насилуй ребенка! – раздраженно говорит мама.
– А что прикажешь делать?! – так же сердито отвечает тетя. – Она кушать хочет, голодная, всю ночь меня мучила, орала как резаная, спать не дает. Я так устала! – в сердцах заканчивает Инга.
Мое сердце разрывается от боли за малышку! За это ужасное и раздраженное поведение взрослых, за такие жестокие слова!
– Отдай ее мне! – подхожу и под изумленные взгляды мамы и тети отбираю малышку и иду в свою комнату.
Она вся в пеленках, разворачиваю ее и достаю крохотное, такое хрупкое тельце.
Даже теряюсь, настолько она крохотная. И как можно на такую сердиться? Она даже глазки не открывает, только милыми губками шевелит в поисках еды.
С утра моя грудь особенно тяжелая: с ночи набирается молока. Неловко подставляю сосок к ее ротику, и она как ухватится за него и начинает сосать. А я… не чувствую боли, и это так странно для меня. Отвлекаюсь от своих ощущений и пробую ее разглядеть.
Белокурая, как тетя. Немецкие корни сильны, однако. Будет красавицей. У нее правильные черты лица. Аккуратные бровки. Еще совсем светленькие, но уже угадывается их форма. Носик маленький, прямой. И вообще, она похожа на куколку, такая хорошенькая и такая малышка.
Стук в дверь не отвлекает Алису от еды, она рьяно ее поглощает.
В комнату входит мама.
– Как ваши дела? Кушает? – осторожно интересуется она.
– Как видишь, – улыбаясь и не в состоянии отвести взгляда от Алисы, отвечаю маме.
– А ты как? Не больно тебе?
Отрицательно машу головой, все еще любуясь крошкой в руках.
– Она так похожа на тетю Ингу, да? – задает вопрос мама.
– Да, – соглашаюсь с ней.
А потом ловлю себя на мысли, что даже не знаю, на кого была похожа моя малышка.
– Мама, – решаюсь задать ей вопрос, – а моя Анюта была на меня похожа?
Пауза затягивается, и, когда я уже не выдерживаю и смотрю на родительницу, не понимая, почему она до сих пор молчит, она наконец заговаривает:
– У нее были темные волосики и бровки. Ты мне не призналась, кто отец, поэтому я ничего не могу сказать. Кожа лица была светлая, насколько это возможно при рождении. Детки рождаются с гипоксией, красные, и только через несколько дней сходят отеки и краснота. Элла, не плачь…
Сама не замечаю, как уже реву от сказанных ею слов. Содрогаясь при каждом всхлипывании.
– Дочь, не надо, не реви. Все образуется, ну!
Но ее доводы словно ножом по сердцу, ведь ничего уже не образуется. Доченька моя, Анюта, ее нет с нами. И что бы я ни сделала, ее не вернуть.
– Хотя бы ради Алисы не реви. С молоком мате… – мама осекается и, кашлянув, поправляется: – Твое настроение может передаться ребенку. Не делай этого. Она за столько дней впервые кушает нормально.
Слова про ребенка отрезвляют меня, надо сдержаться, я еще поплачу о своей дочурке. Но не сейчас.
Наконец Алиса уснула и выпустила мою грудь.
Мама не позволила мне любоваться на нее спящую. Быстро запеленав кроху, взяла на руки и отнесла к тете. А я так и сталась сидеть. Как только Алиса покинула мою комнату, чувство одиночество овладело мной. И я вновь стала плакать.
С этого дня тетя стала чаще приходить к нам в гости с Алисой. А потом и вовсе перебралась к нам, объяснив папе, что совсем не высыпается с малышкой, а тут и мама, и я можем ей помочь. Папа посчитал причину уважительной, и гостиную переоборудовали в комнату для Инги и Алисы. Поставили кроватку, пеленальный стол и все, что требуется для ребенка и его мамы.
Так и прошла пара месяцев. Я кормила Алиску грудью, пока отца не было дома. Она скрашивала мои будни и исцеляла ночи. Почти постоянно я была с ней.
Малышка стала развиваться, потихоньку расти, прибавлять в весе, что нас всех очень радовало. Тетя каждый месяц носила ее к педиатру на осмотр и возвращалась с хорошими новостями.
Вновь стал возникать разговор о переезде к дедушке. Я все так же категорически отказывалась это делать. Я должна дождаться Артура и поговорить с ним. Малышку нашу я потеряла, но Артура ни за что не упущу. А если уеду к деду, то все концы обрежутся и, возможно, мы никогда друг друга больше не увидим. Одна лишь мысль об этом приносила ощутимую физическую и душевную боль.
– Дочь, может, обновим гардероб? – заглянув в комнату, предлагает мама.
Особого желания идти нет, но и сидеть дома неохота. Тетя с Алисой на прогулке, папа на работе. Смысла оставаться дома не вижу, поэтому соглашаюсь. Мой гардероб сейчас – это просто футболка с прошлого сезона и джинсы, которые не выходят из моды никогда.
Входим в лифт, а там уже стоит женщина и общается по телефону. Она кивком здоровается с нами и продолжает свою беседу.
Я с ней не знакома, это точно, но почему-то черты ее лица мне кого-то напоминают.
– Да, мы тоже решили туда перебраться. Наш папа уже завершает дела, здесь все продадим и уедем. Уже и дочери нашла прекрасную школу со спортивным уклоном. Там и фигурное катание есть. Америка вообще славится своими фигуристами…
Ее собеседник, видно, сказал ей что-то смешное, она остановила свою речь и рассмеялась.
– Артур поступает на финансы в том же городе. Так что нас тут ничего не держит.
Я ухватилась за поручень лифта, так как ощутила слабость в ногах.
Я поняла, кто она, как только услышала про фигурное катание. Меня так и подмывало спросить, когда Артур вернётся. А теперь вон оно как, оказывается.
Он и не собирается возвращаться, а решил уехать от меня еще дальше – на другой континент.
Эта красивая женщина вышла из лифта и из подъезда, а я и шагу не могу сделать. Ноги как будто отказались ходить.
– Элла, в чем дело? Пошли.
– Мам, у меня внезапно заболел живот, я никуда не хочу. Сходи одна, хорошо?
И нажимаю на кнопку закрытия дверей. Лифт поднимает меня на нужный этаж. Не спеша выхожу и подхожу к двери. Нажимаю на звонок, один раз, второй, третий.
Наконец дверь открывается, и передо мной показывается заспанная Аня.
Она трет глаза, никак не осознавая, что это я через столько месяцев вновь стою перед ней.
– Привет, – просто здороваюсь с ней.
– Привет, – растерянно шепчет.
– Вы уезжаете в Америку?
Аня удивлена, что я знаю.
– Откуда тебе это…
– Это неважно. Артур… – запинаюсь, меня до сих пор волнует это имя. – Он… он тоже едет с вами? Когда он вернется из армии?
Аня молчит, смотрит прямо и как будто раздумывает, сказать или нет.
– Аня, пожалуйста, я люблю его. Меня оклеветали перед ним, я хочу рассказать ему правду!
Аня тяжело вздыхает и наконец решается заговорить:
– Артур уже в США.
От этой новости подкашиваются ноги, и я еле успеваю облокотиться о стенку.
Значит, он уехал, даже не дав мне возможности оправдаться.
– А вернее, его увезли, – вдруг уточняет Аня. – После вашего расставания он ведет себя как бешеный. В армии была дедовщина, он вписался за какого-то солдата и в итоге отхватил сам. Да так, что местные врачи не знают, что делать. Нос разбит полностью, лицо собирали по новой. Отец нашел по связям отличного лицевого хирурга. Тот сделал ему операцию. Он уже идет на поправку. Бинты еще не сняли, но врач говорит, что будет таким же красавчиком, каким был раньше.
Я осела на пол, не в силах выдержать тяжесть новостей. Артур! Любимый, мой хороший, пострадал, защитил кого-то, а теперь сам в больнице. Глаза увлажнились, в груди заныло. А самое плохое – я беспомощна! Как мне ему помочь, как облегчить его боль?!
– Где он? – встаю на ноги полная решимости. – Скажи, куда его отвезли?
Вроде наши в США хотят к деду поехать. Как раз и поедем.
– Элла, он не хочет тебя видеть, – опустив взгляд, бормочет Аня.
Изумленно смотрю на нее. Что за бред! Почему? Кто у него спрашивал? Мне все равно, я должна с ним повидаться.
Ведь если он любил, то выслушает, и его чувства ко мне вновь оживут. Он просто обижен, но когда все узнает, обида пройдет.
– Я сама у него спрашивала. Прости. Думала, может, это его дух поднимет, если ты приедешь к нему. Но он наотрез отказался. Более того, сказал, что в жизни меня не простит, если я тебя приведу. Прости.
И закрывает передо мной двери.