Глава 5

К концу недели дачный быт начал обретать подобие уюта, но поводов для раздражения у Артура меньше не становилось. Утром в субботу он решил навести порядок вдоль границы участков — старые кусты дикой малины разрослись так, что почти перекрыли проход к колодцу. Вооружившись садовыми ножницами и тяжелой лопатой, он с мрачной решимостью принялся за дело.

Мысли, как назло, крутились вокруг министерского досье и вчерашнего звонка из кадров. Артур работал с излишним усердием, вкладывая в каждый удар лопаты всю накопившуюся злость на самого себя, на Ингу, на неповоротливую систему. В пылу трудового энтузиазма он слишком резко качнулся назад и с треском обломал деревянный колышек, поддерживающий молодые, только что высаженные кустики базилика и розмарина, которые Яна аккуратно выставила вдоль межи.

Несколько ростков осыпались прямо на сухую землю.

— Ну, мать твою... — пробормотал Артур, застыв с лопатой в руках.

— Военный, а координация хуже, чем у табуретки! — раздался над ухом едкий, полный праведного гнева голос.

Яна стояла на своем крыльце с чашкой кофе в руке, в старом шерстяном кардигане поверх футболки, и смотрела на место происшествия взглядом прокурора, обнаружившего труп на месте преступления. Через секунду она уже решительно шагала по траве, гневно сверкая глазами.

— Ты специально это делаешь, Смолов? — Яна подлетела к грядке, бережно поднимая сломанный колышек и стряхивая землю с испуганных листочков. — Мой французский базилик! Я его три недели выхаживала из семян! Тебе мало разрушений на службе, ты решил устроить спецоперацию против моих пряностей?

Артур выпрямился, опершись на черенок лопаты, и чувствовал себя, как курсант, пойманный на построении с расстегнутой пуговицей. Привычное желание ощетиниться или отмахнуться почему-то застряло в горле. В ее словах не было истерики — была чистая, живая ярость человека, чей труд только что растоптали армейским сапогом.

— Прости, — неожиданно даже для самого себя произнес Артур. Голос прозвучал глухо. — Я не рассчитал амплитуду. Могу купить новые семена. Или выкопать траншею в другом месте.

Яна замерла, уже собравшаяся выдать новую порцию сатирических аргументов. Она подняла на него глаза, в которых гнев медленно сменялся удивлением. Она явно ждала от полковника привычной сухости или попытки перевести всё в шутку, но не такого простого, лишенного погон и гордыни признания вины.

— Деньги и траншеи тут не помогут, полковник, — уже тише, но всё еще с вызовом сказала она, аккуратно поправляя стебельки. — Тут нужен прямой угол зрения и элементарное уважение к чужому пространству. Ты же не орешь на свои чертежи в министерстве, когда они не сходятся? Вот и к моим грядкам относись с тем же пиететом.

Артур качнул головой, и уголки его губ дернулись в подобие улыбки.

— Принято. Координаты скорректирую.

Яна выпрямилась, отряхнула ладони о джинсы и критически оглядела его испачканную землей куртку и запыленное лицо. Воинственный настрой окончательно испарился, уступив место привычной ироничной наблюдательности.

— Ладно, катастрофа масштаба вселенной отменяется, — вздохнула она. — Раз уж ты всё равно испортил утро мне и своему расписанию, придется искушать вину. У меня на веранде как раз остывает свежий пирог с яблоками и корицей, а в термосе — нормальный заварной чай, а не та солома, которую ты завариваешь в пакетиках. Шагом марш за стол, пока я не передумала.

Она развернулась и пошла к своему дому, не оглядываясь, но точно знала, что он пойдет следом.

Артур молча бросил лопату у сарая, вымыл руки под рукомойником и поднялся на соседскую веранду. Здесь пахло деревом, корицей, свежи сваренным чаем и тем неуловимым домашним теплом, по которому он подсознательно тосковал все эти годы бесконечных командировок.

Они сели за деревянный стол. Первые несколько минут прошли в молчании, но это было уже не то давящее молчание одиночества, а легкое, звенящее пространство.

— Слушай, — нарушил тишину Артур, отпивая обжигающий чай из глиняной кружки. — А почему ты здесь? В твоем возрасте блогеры обычно штурмуют Патриаршие или снимают сторис в Дубае. А ты ковыряешься в земле с базиликом и отчитываешь отставных полковников.

Яна отломила кусочек пирога, посмотрела на него прищурившись и улыбнулась — открыто, без тени кокетства.

— Потому что на Патриарших слишком много шума и фальши, Артур Дмитриевич. А здесь — мои правила, моя кухня и моя жизнь. И знаешь, что? — она качнула чашкой. — Мне нравится ни от кого не зависеть. В отличие от некоторых героев-офицеров, которые годами строили замки из песка, а потом рухнули от одного сквозняка.

Артур помрачнел, но спорить не стал. Он знал, что она права. Впервые за долгое время он сидел напротив женщины, которая видела его насквозь — без мундира, без регалий, без иллюзий — и совершенно этого не боялась.

И от этого странного, звенящего равенства на душе впервые за долгое время стало тепло.