Глава 16

Наверное, мне стоило использовать этот момент, чтобы рассказать Кассиану о том, что замышляет отец. Что сейчас у нас еще достаточно времени, чтобы предотвратить события, которые впоследствии приведут к войне. Наверное, так было бы правильно.

Но слова застряли в горле, будто осколок той самой разбившейся надежды.

Кассиан молча наблюдал за мной. В его взгляде не было ни упрека, ни нетерпения — только та пугающая, безупречная отстраненность, которая всегда отделяла его от остального мира. И от меня в том числе.

Сквозь биение собственного сердца я с удивлением расслышала свой голос:

— … не хочу.

— Что?

— Говорю, а что, если я это праздновать не хочу? — повторила я тверже.

Дияр иронично вскинул низко посаженные брови и с сарказмом спросил:

— И чего же ты тогда хочешь?

«Дияр никогда не прикоснется к женщине, если она сама того не попросит» , — всплыл в голове голос Клары.

Время словно замедлилось. Каждый удар сердца отдавался в ушах, будто отсчитывая последние мгновения перед прыжком в бездну.

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и подняла на Кассиана взгляд, в котором, надеюсь, не читалась вся охватившая меня паника. Внутренний голос надрывно кричал, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни.

— Не знаю, — медленно произнесла я, чувствуя, как пересохли губы. — Но уверена, что не хочу сейчас просто уйти и закончить на этом.

Вместо ответа Кассиан подошел так близко, что я едва сдержалась, чтобы не отступить, не вернуть хотя бы часть дистанции.

Его глаза, темные и тяжелые, впились в мои, словно пытались прочесть то, что я сама еще не до конца понимала. Он сделал еще один шаг, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами. Кассиан медленно поднял руку и взял меня цепкими пальцами за подбородок, заставляя смотреть прямо на него.

— Лора, — его голос звучал низко, почти мягко, но в нем слышалась сталь, — я ценю твой душевный порыв. Искренне ценю. Но…

Он замолчал, словно подбирая слова, которые не ранят слишком сильно. Я задержала дыхание, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании удара.

— … но мои взгляды на жизнь не позволяют мне воспользоваться ситуацией, — продолжил он, и каждое слово падало на сердце, как капля свинца. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

Я попыталась что‑то сказать, но он слегка сжал пальцы, не давая мне прервать его.

— Ты думаешь, что хочешь меня. Но это не так. Ты хочешь спокойного, сдержанного мужчину, который протянул тебе руку помощи в момент, когда ты в ней особенно нуждалась, от которого ты ее ждать, казалось бы, не могла. Ты испытываешь влечение не ко мне, а к той части, которую я сам позволил тебе увидеть. К самой приглядной.

Где‑то в глубине души я понимала: он прав. Хотя бы отчасти. Но что‑то внутри меня отчаянно кричало, что это неправда.

— Мне кажется, что я вижу тебя гораздо лучше, чем ты думаешь, — произнесла я, приложив все силы, чтобы справиться с дрожью в голосе.

Кассиан усмехнулся. Не как обычно, с ироничной сдержанностью, так ему свойственной, а криво, жестко.

— Я надеялся обойтись без этого, но иначе до тебя, по всей видимости, не дойдет.

Лицо дияра исказилось, и через какую‑то долю мгновения я поняла, что смотрю не в льдистые глаза Кассиана, а в черноту его истока. И прежде чем я успела даже просто осознать, что происходит, он притянул меня к себе, одной рукой схватил за волосы, и с моих губ сорвался невольный вскрик. Вторая его ладонь легла на мою грудь в области солнечного сплетения, и еще через секунду я почувствовала, что не могу ни двигаться, ни говорить — ничего, только смотреть широко распахнутыми глазами в его всепоглощающую черноту.

Кассиан позволил себе насладиться тем, что видел, а затем медленно склонился к моему уху и низко прошептал:

— Знаешь ли ты, сколько раз за время нашей работы мне хотелось посмотреть, на что способно твое тело? — вкрадчиво спросил он. — Сколько оно может выдержать, как громко будет кричать, как быстро ты испытаешь отчаяние и что почувствуешь, когда поймешь, что не можешь сделать совершенно ничего? — Он медленно провел кончиками пальцев линию от моей груди до низа живота, и я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Невольно мне захотелось это остановить, оттолкнуть его, но одновременно с этим, вместо страха… я испытала нечто другое, темное внутри меня, которое откликалось на его слова. И оно было радо, что я не могу остановить это, даже если захочу.

Кассиан отстранился и чуть наклонил голову, изучая мою реакцию с почти научным интересом. Его пальцы сильнее сжали мои волосы, и от этой едва ощутимой боли по телу пробежала волна жара.

— Ты решила, что хочешь меня, — повторил он, и в его голосе зазвучала почти болезненная откровенность. — Но ты даже не представляешь, что это значит. Не представляешь, каково это — чувствовать полную власть над человеком в твоих руках, — он вновь склонился к моему уху, и я почувствовала, как обжигает его дыхание. — Это ведь твой первый опыт, принцесса, не так ли? Не думаю, что ты мечтала, чтобы он был таким.

Дияр отпустил мои волосы, но второй рукой продолжил прижимать меня к себе. Я почувствовала, как медленно и мучительно возвращается контроль над телом — сперва дрогнули пальцы, затем едва заметно шевельнулись плечи. Мое тяжелое дыхание звучало как будто издалека, словно принадлежало не мне, а незнакомому человеку, которого я не узнавала.

Кассиан не шевелился. Он ждал — холодно, расчетливо, с тем почти звериным терпением, которое бывает у хищника, следящего за добычей. Я знала: он ждет, когда я очнусь достаточно, чтобы отшатнуться, оттолкнуть его, обрушить на него поток обвинений — или молча сбежать, захлопнув за собой дверь, как делают люди, столкнувшиеся с тем, что приводит их в ужас.

А внутри меня бушевала буря — стыд, страх, гнев… и что‑то еще, безумное, жадное, не желающее прятаться. Оно не испугалось его слов. Оно тянулось к нему в неправильном, извращенном предвкушении.

Взгляд скользнул по его лицу, по жесткой линии скул, по плотно сжатым губам, по глазам, поглощенным чернотой истока. И в этот момент я поняла: самое страшное — не то, что он сделал или сказал. Самое страшное — что я не хочу, чтобы он останавливался.

— Не знаю, кто из нас хуже, Кассиан, — мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Ты, который осознает, какое он чудовище, или я, которая его все равно желает.

Мои пальцы дрожали, когда я коснулась его лица, но движение было твердым, безоговорочным. Я подалась вперед, чувствуя, что едва дотягиваюсь, и прижалась губами к его губам.

Поцелуй вышел неумелым, до глупого неловким. Я не знала, как это делать, не знала, что правильно, а что нет. Но в нем было все: мое смятение, боль пережитой смерти и предательства родных, безнадежное желание жить и изменить судьбу. Я целовала его так, словно от этого зависела моя жизнь, словно только так могла доказать, что я — не игрушка в его руках, не объект для реализации его возможностей, не инструмент в интригах отца‑императора, не жертва обстоятельств, а женщина, которая может выбирать, даже если ее выбор неправильный, даже если он расходится со здравым смыслом. Которая может даже пройтись по лезвию ножа, если этого хочет.

Секунду — долгую, тягучую, как вечность — он не отвечал. Я почувствовала, как его тело напряглось, как замерло дыхание. И уже начала отстраняться, уже готова была провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Но он не дал мне этого сделать.

Кассиан с силой, до боли впился пальцами в мою талию и прижал к себе так крепко и резко, что из легких вышибло весь воздух, и жалкие крохи оставшегося кислорода забрали его губы — глубоко, жадно, всепоглощающе. Его язык ворвался в мой рот, исследуя, требуя ответа, заставляя меня окончательно потерять ощущение реальности.

Кассиан отстранился на миг, но лишь для того, чтобы дать мне вдохнуть, а затем его губы вновь прижались к моим, еще яростнее, еще требовательнее. Я всхлипнула, цепляясь за его плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряженные мышцы. В его руках я не чувствовала нежности, только необузданную, почти жестокую страсть, от которой внутри все сжималось в сладком ужасе и восторженном предвкушении.

Его пальцы впились в мои плечи, разворачивая, и я едва успела осознать, что он ведет меня куда‑то, как мы остановились у, казалось бы, сплошной стены.

— Куда… — попыталась спросить я, обернувшись, но он не ответил, в его лице мне не удалось прочесть совершенно ничего.

Его рука скользнула вдоль стены, нащупывая что‑то, и вдруг часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход. За ней оказалась небольшая комната, едва освещенная тусклым светом одинокой лампы. Кровать, низкий столик, пара кресел — все строго, без излишеств. Это было место для отдыха между работой, не для жизни.

Я замерла на пороге. Затуманенный разум вдруг прорезала холодная мысль:

«Двуединая, что я творю?»

И Кассиан будто услышал ее. Его руки, ужасающе огромные руки с лишними фалангами пальцев, сомкнулись вокруг моей талии, прижимая к себе так крепко, что, когда он чуть склонился, я ощутила, как его дыхание обжигает мое ухо.

— Поздно, Лора, — прошептал он низким, хриплым голосом, от которого по спине пробежала дрожь. — Я давал тебе шанс передумать.