Глава 37

Тихо выдохнув так, чтобы снаружи не было слышно, я приняла уверенный вид и медленно подошла к двери. Затем вдохнула глубоко, выравнивая дыхание, и спокойно отперла, повернула ручку.

Скрип петель прозвучал неестественно громко в напряженной тишине.

В грязном тесном коридоре стояли гвардейцы, набившиеся в него, как листья в водосток после бури. Бледные, с застывшими масками лиц. Их руки сжимали оружие, но в глазах читалась растерянность.

Впереди всех стоял Геворг, все еще сжимающий в мозолистой ладони затихший передатчик.

Он выглядел так, как и должен выглядеть человек, отдавший полжизни службе: в безупречной форме, с выправкой, от которой не избавит даже возраст. Но годы все же оставили свой след: в седине на висках, в едва заметных морщинах у глаз, во множестве мелких деталей, которые я невольно мгновенно подметила.

Однако в нем по‑прежнему чувствовалась сила, которую я помнила, не только физическая, но и внутренняя. Взгляд его был тверд, но в глубине зрачков таилась боль. Он смотрел на меня не как на преступницу, а как на потерянную дочь, которую он теперь должен арестовать.

Или не должен?

— Я облегчу тебе задачу, Геворг, — мягко улыбнулась я, разрывая тишину. — Отвези меня во дворец. И ни о чем не переживай. Уверяю, сегодня империя получила подарок, а не проклятие.

Лорелин, зендарийский дворец

Каждый шаг по мраморным плитам дворцового коридора отдавался в груди странным эхом, будто иду я не по родному дому, а по чужому, где все знакомо до боли, но больше не принадлежит мне.

Нет, я сама больше не принадлежу этому месту.

Наверное, поэтому стены, украшенные фамильными гобеленами, смотрят на меня с укоризной.

Так мне кажется.

Арки, под которыми я бегала ребенком, теперь кажутся слишком низкими, тесными. Знакомые запахи, всегда успокаивающие, теперь режут ноздри, пропитанные памятью о правилах, долге, о годах, проведенных здесь.

Я ловлю взгляды редких слуг, не успевших бежать. Быстрые, испуганные, отведенные в сторону. С мольбой и затаенной надеждой они переводят их на сопровождающих меня гвардейцев.

И все же откуда‑то из глубины души поднимается волна непривычной легкости. Свободы.

Геворгу уже сообщили, что отца заперли в его кабинете вместе с матерью, заблокировав ход в катакомбы, о котором я заранее рассказала.

Туда мы и направлялись, но чего я не ждала, так того, что вместе с ними обнаружу в таких знакомых стенах еще и труп архисозидателя Тильсарана.

Не надолго же ему удалось сбежать.

В кабинете находились и два дияра, и если Кассиан оказался здесь запланировано, то зачем к нему присоединился Ноймарк, оставалось для меня загадкой.

Я замерла в дверях. Время словно остановилось на мгновение. Ни звука, ни вздоха, только гулкое биение собственного сердца где‑то в горле.

Отец сидит за своим столом, прямой, словно высеченный из камня. Ни цепей, ни оков, ему позволили сохранить лицо. В поднятых на меня глазах, поблекших с годами, в едва заметной складке между бровями я прочла все: боль, разочарование, может быть, даже страх.

Думаю, за себя и за мать, которая бледной статуей застыла на стоящем в стороне кресле, инстинктивно прижимая руку к заметно округлившемуся животу.

С трудом сглотнув, я вошла, предоставив Геворгу самому закрыть за нами дверь. Звук, с которым она затворилась, будто отрезал последнюю ниточку, связывающую меня с семьей.

Я сделала несколько шагов вперед, остановившись там, где когда‑то замирала перед отцом, ожидая его вердикта. Теперь вердикт предстояло огласить мне.

— Я понимаю, что ты, скорее всего, никогда не поймешь и не простишь меня, — мой голос звучал ровно, почти бесстрастно, хотя внутри все дрожало. — Но мне и не нужно твое прощение. Потому что знай: я никогда не предавала империю. Наоборот, сделала все, чтобы спасти ее, чтобы уберечь наших людей.

Отец сжал руки, лежавшие на столе, в кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Продавшись врагу, Лорелин? Из эгоизма перечеркнув будущее для нас всех? — низко пророкотал он.

На мгновение я задохнулась от возмущения, но быстро взяла себя в руки и резко осекла отца:

— Будущее едва не перечеркнул ты сам. Твой план уничтожил бы империю, унес жизни миллионов подданных быстрее, чем ты успел бы понять, что произошло.

Отец резко поднялся, кресло с грохотом опрокинулось за его спиной.

— Вздор! — его голос раскатился по кабинету, как удар грома. — Ты смеешь обвинять меня? После всего, что я сделал для империи и для тебя лично? После того, как растил тебя, учил, готовил к правлению?

Краем глаза я заметила, как напряглись дияры, но отец тоже обратил внимание на то, как они подобрались. Обведя всех налитым бешенством взглядом, он поднял кресло и опустился обратно.

— Давай будем честными, отец. Ты не растил меня, чтобы я заняла престол. Готовить к правлению ты с самого начала собирался его, — я коротко кивнула в сторону беременной матери, которая прерывисто вдохнула. — Но поверить в мои слова тебе придется, пускай у меня и нет убедительных доказательств.

— Вообще, я здесь как раз за этим, — внезапно вмешался Ноймарк и с иронией добавил: — Знаете ли, ваш архисозидатель был весьма болтлив со мной при жизни. Думаю дать ему поболтать немного и после смерти.

Кассиан, стоявший у окна, оторвался от созерцания дворцовых садов. Его тон был сдержанным, но твердым:

— Луциан, поверьте, вам стоит это услышать, и Лорелин тоже — кое о чем она не в курсе. Чтобы вам было проще сохранять трезвость рассудка, я сразу скажу: мы не потребуем от вас отречения, несмотря на все, что вы уже сделали и только собирались. Такое условие поставила ваша дочь Конклаву. Власть Артуриев сохранится, но с одной оговоркой, о которой мы поговорим позже.

Я видела, как лицо отца исказилось от гнева, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стола. Но прежде чем он успел что‑либо сказать, я продолжила:

— И хочу, чтобы ты знал, что я ни в чем тебя не виню. Пускай даже тебе тоже мое прощение не нужно. Мы оба не выбирали родиться в правящей семье, и оба обязаны думать в первую очередь не о себе. Просто разошлись во мнении о том, что необходимо для блага Зендарии. Прости, что предпочла свой собственный выбор, а не послушно умерла во имя твоего представления о том, как будет правильно.

Мать, до этого молчавшая, наконец отмерла и встретилась со мной глазами. В них стояли слезы.

— Лорелин, родная, он правда знал, что отправляет тебя на верную смерть?

В груди все болезненно сжалось. В ее глазах стояла неподдельная боль, в интонации слышалась растерянность человека, только что узнавшего, что земля под ногами превратилась в зыбучий песок. И в этот момент я осознала: она не была частью замыслов отца.

Открытие ударило неожиданно остро и разлилось внутри глухим, щемящим теплом.

И в то же время мне подумалось: если даже она не знала правды, то насколько же одинок был отец в бремени принятого решения?

— Мама, — губы на мгновение онемели, отвыкшие произносить это слово. — Все в порядке. Я знаю, что он верил в то, что так нужно. А я, в конце концов, пускай вы лишили меня титула, все равно родилась и остаюсь урожденной принцессой Зендарии.

Беловолосый дияр шагнул к лежавшему бесчувственным мешком телу архисозидателя, прервав развернувшуюся семейную драму.

— Полагаю, у вас еще будет время все обсудить, — заметил он. — А сейчас предлагаю все‑таки выслушать эту скользкую крысу.

С этими словами Ноймарк улыбнулся так, что дрожь прошла по телу всех присутствующих, разве что кроме Кассиана.