ГЛАВА 19

Тупо пялиться в телевизор было прикольно. Там, на плоском экране, рушились дома, горели крыши, и огромный дракон налетал на беззащитный город, повинуясь воле своей обезумевшей хозяйки. Я бы тоже сейчас хотела бы так. Но реальность куда страшнее, чем выдумки киношников. Оттягивать разговор больше не было никакого смысла, и смартфон дрожал в руке.

— Здравствуй, Алексей! Ты не занят? Да? Здорово! Как идёт подготовка к свадьбе? Круто, да, рада за тебя. Сто пятьдесят человек? Вау! Это много? Не очень? Даже мало? Ого, как вы скромно. Угу. Лёш. Нам нужно поговорить. Именно поговорить лицом к лицу, и дело очень серьезное. Отложить нельзя. Во сколько? Буквально минут пятнадцать, больше не задержу, клянусь! Нет, подхватывать не нужно, я такси вызову. До встречи!

Ну вот. Назад дороги нет, Кира Сергеевна. Соберись и сделай все так, как нужно. Ты сильная. Ты всё сумеешь.

***

Мягкий снежок укутывал по-весеннему раскисший город. Зима не хотела уходить. Упрямая… Я сидела в маленьком кафе, где мы с Лёшкой несколько раз бывали. В самом углу на мягком диванчике было не так страшно, но и бежать некуда – Степанов перекрыл мне пути отступления своей мощной фигурой.

— Ты бледная, — отхлебывает Лёша кофе и цыкает – горячий напиток обжигает ему губы.

— Душновато здесь.

— Мы же пришли к выводу, что тебе не нужны отношения со мной. Передумала?

— Нет.

— Слушай, Кир, давай чуток поэнергичнее, у меня времени в обрез! Что стряслось?

Набрала побольше воздуха в легкие, словно нырять собралась.

— Я беременна.

На лице Степанова сменяются выражения, завороженно наблюдаю за этим процессом и гадаю, на каком из них застопорится колесо Фортуны и бодрый голос Якубовича объявит: «Приз в студию!» Не повезло. Лёшка выбрал раздражение и обиду.

— Поздравляю! Я тут с какого боку?

— Это твой ребёнок, Лёш.

— Пошло, Кира. Тебе итальянец твой денег на булавки не даёт или что? Не могу раскусить смысл нашего разговора. Он прогнал тебя что ли? С беременными не спит? Я чем могу помочь?

— Это твой ребенок!

— Не кричи – людей пугаешь. Мой, значит, — Степанов снова прихлёбывает из изящной чашечки. — Наша с Ромкой мама нам лет с четырнадцати говорила о подобных попытках срубить бабла. Готовила. Подарила по пачке гондонов. Да и ты, насколько я помню, за резинками меня гоняла, а теперь выходит, что залетела? Забавно, забавно. С нетерпением жду финального аккорда. Ну так и что?

— Не мог бы ты… Словом, я не буду требовать алиментов.

— Какая отличная новость, Булкина! Новость дня, я бы сказал! — сарказм в Лешкином голосе полосует мне сердце, хочется встать и всё бросить, пусть бы потом сам выкручивался, но Иринкино лицо встает перед глазами. Сестра в беде, и я обязана ей помочь.

— Мне достаточно будет, если ты перепишешь на меня оставшиеся у тебя активы «Нордики», а я больше никогда к тебе не обращусь.

Вот и всё, вот ты и сделала это, Кира. Гадко-то как на душе, противно.

— Ого! Вот это запросы, страшно даже! — Алексей приближает свое лицо к моему настолько близко, что я чувствую нотки кофе в его дыхании. — А я надеялся, что ты говорила правду, и все случившееся тогда — подстава. Лгунья! Развратная циничная лгунья! — Степанов достает из небольшого портмоне пятитысячную купюру и аккуратно кладёт её между нашими чашками. — Сдачу себе оставишь. И больше никогда не смей мне звонить, поняла? Если не хочешь, чтобы я послал тебя матом. Пропади с радаров, Булкина. Навсегда!

Лучше бы он кричал, лучше бы он крушил всё вокруг, тогда я могла бы на него обидеться и справедливо считать себя жертвой. Но Леша холоден и сдержан. Через окно я с тоской смотрю, как он садится в машину и уезжает. Ловлю на себе взгляд знакомой официантки. Жалеет меня. Смущённо улыбается. Подходит с эклером на блюдце.

— Это за счёт заведения.

— Не надо, вот деньги, возьмите!

— Я же вижу, что вы поругались, а мне так нравилась ваша пара. Деньги оставьте, соберете подружек, повеселитесь.

— Спасибо вам!

Из забытья вырывает колокольчик на двери: в кафе, стряхивая с себя мокрый снег, входят девушка и парень. Целуются, смеются, совершают все те неловкие и такие целомудренные движения, что так свойственны влюбленным на первых порах отношений. Смогу ли я так когда-нибудь снова? Стоп, Кира, о чем ты сейчас? Лихорадочно ищу старый номер в телефоне. Нашла

— Толь, привет! Я знаю, что ты думаешь про меня и вообще, но мне нужна твоя помощь! Очень нужна!

Толик, друг Алексея, уже в полиции не работал, как оказалось. Но слушает меня, задавая точные наводящие вопросы, словно допрашивал свидетеля. Мы договариваемся о встрече, и я с сожалением покидаю уютную раковину милого кафе.

***

Спустя четыре дня я, вымотанная до предела бесконечным потоком бумаг, лиц, вопросов и уточнений, сидела в остывающей воде с ароматической солью, и смотрела на свой живот. Позади был невероятно трудный, затянувшийся до двух часов ночи разговор с родителями. В их доме пахло валокордином, и мама, полулежащая на диване, являла собой укор непутевой дочери, а отец просто бил кулаком о ладонь, когда говорил. А говорил он много, иногда неразборчиво, но попадал точно в цель каждым словом. Безответственность. Легкомыслие. Была такая хорошая девочка. И что с нею стало? Это всё ваши интернеты. Слишком много позволяли. Ирка туда же. Родители не вечны. Сами не в состоянии. О ребенке подумала? Что сказал этот подлец?!

Я кивала и мычала что-то в ответ, выяснение степени моей вины слишком затянулось, не хотелось больше ничего слушать. Продолжая со всем соглашаться, заказала в приложении такси и молча встала с места.

— Кира! Ты куда! Ночь на дворе! — вступила мать.

— Ничего, разберется, не маленькая! — продолжал громыхать отец.

— Сережа!

— Что? Раньше надо было воспитывать!

Даже на крыльце слышно было, как они кричат друг на друга. Мои самые близкие люди не сказали того, за чем я к ним пришла. И от этого было так больно, что хотелось расковырять грудь и вынуть бесконечно саднящее сердце. Открыла дверь в нашей с сестрой квартире и, не зажигая света, села прямо на пол. Нужно было собраться с мыслями – предстояло сложное и весьма важное дело.

Ромка говорил, что меня никто не найдёт, и я в спокойствии доживу несколько месяцев до родов. Ромка меня спрячет. Вода остывала, но вылезать не хотелось. Я гладила живот, представляя, как он станет расти и возвышаться над водой. Как это будет, когда маленький человек появится на свет? Что я отвечу, когда спросит у меня про отца?

Телефонный звонок разрушил хрупкое равновесие. Коссига, будь он неладен!

— Ты помнишь про сроки?

— Разумеется! Разве ты дашь забыть?

— Я все еще готов принять тебя, Кира. На своих условиях, конечно же. Подумай. Я не буду предлагать бесконечно.

— У тебя что-то с памятью, Вито! Или ты не понимаешь русское «нет»?

— Пожалеешь. Ты ведь любишь сестру? Если не ради Степанова, то ради неё могла бы постараться.

— Не могла бы, а уже стараюсь, Вито!

— Я слышу воду… Ты лежишь в ванне? Голая? Белла миа…

— Пошёл ты!

Как жаль, что нельзя сразу бросать трубку. Ребята из управления экономической безопасности и противодействия коррупции просили максимально долго длить телефонные беседы, но чёрт, как же это тяжело!

— Ты идиотта! Зачем ты стоишь из себя сильную? Ты никто, Кира! Наивная дура!

— Неужели ты злишься? На себя? Это правильно, Вито, потому что ты выстроил слишком громоздкую схему, а о Лёшку сломал зубы! — мне стало весело. — Об него все ломают зубы!

— Думаешь, он тебя любил? — Коссига на том конце провода заговорил спокойно, чуть замедляя темп.

— Думаю, да.

— Если мужчина любит, он не уходит, он борется до конца за свою женщину и своих детей.

— Как ты?

— Как я. Нам же было хорошо, кара мио! И если ты справишься, я обеспечу тебя до конца жизни. Мы можем изредка встречаться, чтобы вспомнить былое. Я… Я безумно тебя ревную и к Степанову, и к Филиппу, ко всем мужикам, что тебя лапали.

— Что ты сказал? К Филиппу? — озарение, острое как бритва рвало мне горло, и я задыхалась. — Это ты снимал? Тогда… Снял и прислал Алексею? Чтобы он подумал, что мы с Филиппом до сих пор любовники?

Молчание собеседника затягивалось, но ответа не требовалось. Завибрировал маленький кнопочный телефон с крошечным экраном, рискуя залить его пеной и водой, прочла сообщение: «Выводите!» Это означало, что нужно попытаться добиться признания.

— Что будет, если у меня не получится? Что реально будет?

Слышно было, как Вито глубоко вздохнул.

— Придется играть грубо, а я не люблю марать руки, это неэстетично.

— Грубо… Это как?

— Я не стану больше спасать твою сестру от правосудия. Справедливость восторжествует. Чао, белла!

***

— Степанов будет в курсе? Я имею в виду Алексея.

— Давайте так, Кира Сергеевна, — импозантный майор присел на край своего рабочего стола, — вы не должны ни о чём беспокоиться, мои ребята будут буквально в двух шагах от вас. Вы сможете вести себя естественно?

— Не знаю.

— Тогда, возможно, стоит принять что-то успокаивающее или… Знаете, пятьдесят грамм коньяка иногда спасают ситуацию, м-м?

— Я не стану ничего принимать.

— Понимаю, понимаю, да, — майор Корсак покивал согласно, но видно было, что думает о другом.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— На вопрос? Ах да! Степанов! — собеседник не смотрел мне в глаза, и это настораживало. — Видите ли, я не могу посвящать вас в детали операции, но в данном случае мой ответ – нет. Алексей Степанов не будет задействован!

— Спасибо!

— Не за что. Давайте лучше еще раз проговорим что за чем. Итак! Вы сядете лицом к входу, Кира. Лицом — это важно!

— А если явится Филипп?

— Не явится. Кира, может, успокоительного?

***

Коттедж, в котором меня поселил Роман Степанов, был чертовски уютен, хотя и лаконичен в части интерьера. Три спальни на втором этаже, большая гостиная на первом — можно было гулять целыми днями по спокойному поселку, открывая новые детали, ракурсы, уголки для отдыха. Весеннее солнце било в большие панорамные окна, и эта природная сила меня поднимала из руин, согревала. Конечно, я нервничала. Предстоящая встреча с Коссигой тщательно готовилась, меня заставляли повторять ключевые фразы и порядок действий при разных вариантах развития событий. Но Толик предупредил сразу, что рыбу такого размера вытянуть на живца практически нереально, что Виктор стряхнет с себя капкан и уплывет поглубже, однако попытаться стоит.

Вокруг меня серьезные люди пытались противостоять другим серьезным людям, а я никак не могла отделаться от мысли, что всего лишь крошечный незаметный винтик, который за ненадобностью просто раздавят и забудут. И всё же другого способа наказать Вито и спасти сестру у меня не было. Можно было бы махнуть рукой на младшего Степанова и, не вмешивая полицию, провернуть финт с подписями, раз уж я вхожа в Лёшкину компанию, но мне претила нечестность. Нельзя начинать свое материнство с предательства отца ребенка, хоть бы и во имя родной тети малыша.

Рассматривая тихие и пустынные улицы, я ловила себя на мысли, что вот-вот из-за поворота выедет лимузин Коссиги и встанет перед воротами в ожидании приказа хозяина. Этот подспудный страх и одиночество в большом доме мешали уснуть, а ведь завтра был важный день, который повлияет на судьбы близких мне людей. Я никому не могла позвонить – майор запретил мне пользоваться сотовой связью до начала операции и потом соблюдать режим тишины пару дней.

Утром приехали оперативники, что аккуратно и почти не разговаривая превратили меня в шпионку, проверили звук на разных расстояниях, попросили пройтись, сесть, встать, потрогать рукою лацкан жакета.

Я сделала всё, как учили: села лицом к входу, заказала воду и фруктовый салат, ждала, нервно перебирая кончики салфеток, лежащих в деревянной подставке. Казалось, что все идет по плану, но вот глухо звякнули колокольчики на двери и, расстегивая стильное пальто, ко мне направился Фил. От неожиданности я чуть не вскочила с места, но каким-то невероятным усилием воли остановила свою панику.