Глава 20. Призрак в Золоченых Стенах

Завещание. Оно лежало теперь на её туалетном столике, развернутое, как вечный укор, как кандалы, отлитые из пергамента и сургучной печати. Каждое слово, каждую извилину чернил, каждую лживую фразу о «достойном будущем» и «наилучшем устройстве». Она могла бы процитировать его во сне. Если бы сон приносил забвение.

Но сон не приносил ничего, кроме новой формы плена. Каждую ночь Филипп приходил. Каждую ночь он укладывался рядом с ней в широкой постели. Иногда он просто спал, его тяжелая рука лежала на ее талии или бедре, властная и неоспоримая. Иногда он прижимался, его губы искали ее шею, плечо, губы. Он говорил шепотом о скорой свадьбе, о счастье, которое он ей подарит, о том, как она будет блистать как его жена. Он позволял себе ласки, но пока сдерживался, сознательно оттягивая момент окончательного обладания – как охотник, растягивающий удовольствие от игры с загнанной дичью. Она не сопротивлялась. Она не отвечала. Она просто терпела. Реалии XVIII века висели над ней тяжелее балдахина кровати. Женщина, особенно вдова под опекой, не имела слова. Ее тело не принадлежало ей. Оно было частью имущества, переданного Филиппу волей покойного мужа. Сопротивляться было бесполезно. Филипп не отдаст свою игрушку.

Поэтому она лежала. Неподвижная. Холодная изнутри. Призрак в собственном теле. Она позволяла его прикосновениям скользить по коже, как скользит вода по камню, не оставляя следа. Она позволяла его губам касаться своих, оставаясь безжизненной, как кукла, отчего он лишь глубже погружался в иллюзию ее покорности. Внутри же бушевала тихая буря стыда, отвращения и бессильной ярости. Каждую ночь она умирала немного больше. Каждое его прикосновение – грубое, требовательное, лишенное всякой нежности – заставляло ее кожу сжиматься, а душу сжиматься еще сильнее. В эти мгновения, сквозь ледяную пелену отчаяния, прорывалось одно лишь воспоминание: руки Лео. Руки, которые в ту единственную ночь касались ее так, будто открывали святыню. Которые были тверды и нежны одновременно, лаская, исследуя, восхищаясь. Руки, заставившие ее почувствовать себя не вещью, а любимой. Хотя бы на миг. Хотя бы в обмане. Этот контраст был новой пыткой.

Дни сливались в монотонную, выхолощенную череду ритуалов. Завтрак. Обед. Ужин. Мари – вечный, жуткий ангел-хранитель с ложкой в руке. Каждый раз, видя, как худенькая девочка пробует еду, Лию охватывала волна тошноты, смешанной с виной. Она ела молча, механически, после того как Мари кивала. Пища была пеплом на языке. Каждый глоток напоминал о цене ее безопасности – цене детской жизни.

Разговоры со свекровью. Анжелика де Вольтер наслаждалась победой сына. Ее беседы были колючими, полными ядовитых намеков на обязанности будущей жены, на необходимость родить наследника, на ее «счастье» быть избранной Филиппом. Лия отвечала односложно, ее голос звучал плоским, лишенным эмоций эхом. Она смотрела сквозь Анжелику, видя лишь пустоту.

Прогулки с Филиппом. Он вел ее под руку по саду, по залам замка, как ценную трофейную куклу. Он говорил о планах на будущее, о поездках в Париж, о балах. Он целовал ее руку, щеку, губы при каждом удобном случае – на людях, на глазах слуг, демонстрируя свое право. Она позволяла. Ее рука была холодной веткой в его руке, ее щека – мрамором под его губами. Она была статуей. В прострации. Глубоко внутри, за ледяной стеной отчаяния, бушевал лишь внутренний монолог, нескончаемый и мучительный. И снова, когда его поцелуй жёг кожу требованием, а не страстью, в памяти всплывали другие губы. Губы Лео, целующие ее шепотом на странном, красивом языке, целующие так, что мир растворялся в тепле и блаженстве. Тот единственный раз она действительно чувствовала себя любимой. Обманутой, использованной – да, но в тот самый миг – любимой. И это воспоминание, сладкое и горькое одновременно, было теперь единственным источником тепла в ее ледяном аду.

Она. Кто она? Лия Флёр? Умерла в кафе от разбитого сердца. Елена де Вольтер? Умерла в карете, разбившейся о кювет. Кто же эта оболочка, дышащая, ходящая, позволяющая себя целовать? Призрак. Пустота.

Ее судьба. Жена Филиппа. Вечная пленница в золотой клетке его желаний и его власти. Объект для ласк, которые вызывали лишь тошноту. Инкубатор для наследника его рода. Конец. Тупик. Ад, выстланный бархатом и усыпанный бриллиантами.

Лео. Имя вспыхивало в темноте ее сознания, как единственная звезда в безлунную ночь. Смог бы он? Наивная, безумная мысль грызла ее изнутри. Смог бы его дух, как и ее, прорваться сквозь завесу? Найти ее здесь? В этом чудовищном времени? Узнать ее под маской графини? Спасти? Но чаще, гораздо чаще, ее ум, сломленный невыносимой реальностью, уходил в иные грезы. Не о спасении здесь, а о том, что там, в ее прошлом, все сложилось иначе. Она пребывала в навязчивой, яркой фантазии, где Лео оказался не подлецом. Где он вечером того самого дня приехал к ее скромной квартире, нашел ее адрес (он же гений, он смог бы!), увез ее с собой. Где он любил ее, не одну ночь, а всегда. Где они были вместе – в его футуристичном пентхаусе или в ее уютной квартирке, неважно. Где он смотрел на нее теми же нежными глазами, что и в клубе, и шептал те же странные слова. Где они смеялись, строили планы, где, возможно, даже была семья – дети с его умными глазами и ее добротой. Она жила в этом вымышленном мире, как в коконе. Там она была не призраком, а живой, любимой, счастливой Лией Леруа. Это была ее единственная реальность, где она могла дышать. Она цеплялась за эту фантазию, как утопающий за соломинку. В этом сне она находила успокоение, пусть и временное, пусть и ложное. Без этой иллюзии оставалось только сойти с ума или броситься с башни. Представляла, как дверь здесь распахнется, и он войдет – незнакомый в этом мире, но с тем же светом в глазах. Как он вырвет ее из рук Филиппа. Как они сбегут... Куда? В неизвестность, но вместе. Но даже эта фантазия о спасении здесь казалась менее реальной, менее желанной, чем та, сладкая ложь о прошлом, где он любил ее по-настоящему. Это была детская сказка, иллюзия ума, сломленного невыносимой реальностью.

Выход. Постоянный, навязчивый поиск щели в стене, лазейки в законе, слабости в Филиппе. Она перебирала обрывки знаний о XVIII веке. Права вдовы. Законы наследования. Возможность оспорить опекунство? Но как? К кому обратиться? Судьи – такие же, как Филипп, аристократы, закрывающие глаза на дела внутри семьи. Бежать? Куда? Без денег, без связей, с клеймом беглянки? Ее поймают. И тогда монастырь покажется раем по сравнению с тем, что сделает с ней разгневанный Филипп. Мысли кружились беличьим колесом, бессильные и пустые, лишь усугубляя чувство ловушки и собственной ничтожности. Воля к борьбе таяла с каждым днем, вытесняемая апатией и погружением в спасительные грезы.

Она смирилась. Она существовала. Дышала. Ела после Мари. Разговаривала с Анжеликой. Гуляла с Филиппом. Терпела его поцелуи. Но внутри была лишь ледяная пустыня, где метели из отчаяния носились вокруг чадящего огонька безумной надежды на невозможном и сладком дыму воспоминаний о единственной ночи нежности и ядовитых грез о несбывшемся прошлом. Призрак в золоченых стенах ждал. Ждал конца. Или начала невозможного. Но чаще всего – просто ждал, погруженный в тихий бред отчаяния и вымышленных миров.