Глава 21. Преддверие Бездны

Слова Филиппа прозвучали как похоронный колокол. Он ворвался в гостиную, где Елена безучастно разглядывала гобелен, схватил ее за талию и закружил по залу. Его лицо сияло торжеством и нетерпением.

«Развод, моя прелесть! Окончательно!» – его голос звенел от счастья. «Печати поставлены, бумаги в порядке. Значит, в скором времени – наша свадьба!» – Он прижал ее так близко, что она почувствовала жесткую ткань его камзола и жар его тела. Его дыхание обожгло ей ухо, когда он прошептал низко, с дрожью вожделения: «И я, наконец, на правах мужа, смогу сделать тебя своей по-настоящему. Я безумно тебя хочу, Елена. У меня уже нет сил сдерживаться». – Его губы коснулись мочки ее уха, вызывая ледяную волну отвращения. «Я так рад, что скоро мы сможем быть вместе полностью. Утопать в любви и ласках. Стать одним целым».

Елена замерла в его объятиях, как статуя. Она не ответила. Не могла. Воздух перестал поступать в легкие. Ее и без того бледное лицо стало мертвенно-белым, восковым. Веки тяжело опустились, скрывая пустоту или ужас – она и сама не знала.

Филипп почувствовал ее оцепенение, ее ледяную неподвижность. Он отстранился на сантиметр, его пальцы подняли ее подбородок.

«Ну что, моя робкая невеста? Волнуешься перед брачной ночью?» – Его голос звучал снисходительно-ласково. – «Не бойся. Мне плевать, что ты не девственница. Гаспар был твоим мужем, это естественно». Он произнес имя брата так легко, как будто говорил о давно забытом знакомом. – «Главное – что теперь ты будешь рядом. Моей женой. Только моей. Навсегда». Его взгляд, полный собственнического огня, скользнул по ее лицу, шее, груди.

Елена машинально отвела взгляд. Он упал на Мари, стоявшую у двери с подносом для будущего чая. Девочка смотрела на них. Не с любопытством, а с глубокой, безысходной грустью. Ее глаза были огромными и печальными, как у затравленного зверька. Этот взгляд, полный немой тоски, пронзил Елену острее слов Филиппа.

Перед сном, когда Филипп еще не пришел, Елена позвала Мари.

«Мари», – прошептала она, когда девочка робко подошла. – «Что случилось? Почему ты так грустна? Что-то произошло?»

Мари вскинула на нее испуганный взгляд, губы задрожали. Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

«Нет, Ваше Сиятельство... Ничего...» Она сглотнула. – «Просто... простите меня. Пожалуйста, простите». И, прежде чем Елена успела что-то сказать, девочка выбежала из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Этой ночью Филипп явился раньше обычного. И вел себя иначе. Его прикосновения стали настойчивей, требовательней. Его объятия были не просто властными – они были исследующими. Его поцелуи не ограничивались губами или щекой – они спускались на шею, к ключицам, его руки скользили по ее бокам под ночной рубашкой, задерживаясь на бедрах. Он шептал ей на ухо пошлые обещания, описывая, что будет делать с ней после свадьбы, как он ждет этого. «Скоро, моя холодная статуя, скоро эта игра в терпение закончится,» – прошипел он, прикусывая ей мочку уха так, что она вздрогнула от боли и отвращения. – «Мне надоело лишь изучать твое тело. Я хочу им владеть.» Это было не проявление нежности. Это была демонстрация. Физическое напоминание: скоро он станет ее мужем, и ему будет позволено все. Он тренировался в праве, которое считал уже почти своим. Елена лежала, стиснув зубы до боли, глотая ком горечи и отвращения, уходя в себя. Каждое его прикосновение оставляло на коже невидимую грязь.

Утром, едва он ушел, Елена бросилась в ванную. Она схватила грубую мочалку и мыло и начала тереть кожу. Тереть там, где касались его губы, его руки. Сильнее. Сильнее! До красноты. До боли. До крошечных капелек крови, выступивших на нежной коже шеи и плеч. Она хотела стереть его. Стереть само воспоминание о его прикосновениях. Но грязь была внутри.

Когда Мари принесла завтрак, ее глаза были красными от слез. Она молча продегустировала кашу, как всегда.

«Мари», – Елена остановила ее, когда та уже хотела уйти. Голос ее звучал тише обычного. – «Пожалуйста. Скажи мне правду. Что случилось? Почему ты просила прощения?»

Мари вздрогнула. Ее лицо исказилось от внутренней борьбы. Слезы снова хлынули из ее глаз. Она бессильно мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова, и выбежала из комнаты, прикрыв рот рукой, чтобы не зарыдать.

Елена послала Жизель узнать, что происходит с Мари, но служанка вернулась ни с чем – девочка заперлась в своей каморке и никого не впускала.

Весь день прошел под гнетущим надзором Анжелики. Свекровь была особенно язвительна.

«Филипп – не Гаспар, милая», – говорила она, разглядывая Елену через лорнет, как неодушевленный предмет. – «Гаспар был слюнтяем, романтиком. Филипп – настоящий мужчина. Сильный. Решительный. Ты должна быть благодарна судьбе, что он выбрал тебя». – Ее губы тронула холодная усмешка. – «И не вздумай киснуть. Твоя задача – понести сразу же после свадьбы. Дай ему наследника. И будь всегда готова. Всегда. Мужчина его склада не терпит отказов».

Ужин стал новой пыткой. Филипп не скрывал своего возбуждения. Его взгляд пожирал Елену через стол. Он отпускал двусмысленные шутки, наливал ей больше вина, чем обычно, а под конец, когда слуги вышли, наклонился к ней и сказал громко, так, чтобы слышала Анжелика:

«Первую брачную ночь, моя невеста, я жду как манны небесной. А знаешь что? Почему ждать?» – Его глаза загорелись опасным огнем. «Может, устроим добрачную? Сегодня? Права опекуна и мое долгое терпение дают мне некоторые... привилегии. А ты так прекрасна, что я больше не могу сдерживаться. Я устал от этих полумер, Елена. Хочу всего.»

Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Анжелика фыркнула, но не осудила. Елена встала, едва не опрокинув стул.

«Я... я устала. Прошу прощения». – Ее голос был едва слышен. Она почти побежала к двери, не оглядываясь, чувствуя на спине его пылающий взгляд.

В своей комнате она прислонилась к закрытой двери, дрожа как лист. Страх сжимал горло. Он придет. Она знала. Он придет сегодня.

И тут дверь в гардеробную приоткрылась. В щель проскользнула Мари. Лицо ее было искажено от слез и страха. Она бросилась к Елене и сунула ей в руки маленький, плотно свернутый сверточек из грубой ткани.

«Возьмите! Спрячьте! Простите!» – прошептала она истеревшимся голосом и тут же выскочила обратно, бесшумно закрыв дверь.

Елена сжала сверток в ладони. Он был маленьким, твердым. Что это? Записка? Яд? Она не успела развернуть его, не успела подумать. В дверь в ее спальню громко постучали – не прося разрешения, а утверждая право.

«Елена?» – Голос Филиппа звучал властно и нетерпеливо за тяжелой дубовой дверью. «Открой. Пора, моя невеста. Пора узнать, что такое настоящая страсть».

Сердце Елены остановилось. Сверток жгло ладонь. Она судорожно сунула его под подушку, инстинктивно. Руки дрожали. Она сделала шаг к двери, потом еще один. Каждый шаг давался как под пудовой тяжестью. Ее пальцы нашли холодную железную скобу. Она потянула. Дверь открылась.

На пороге стоял Филипп. Он был без камзола, в расстегнутой рубашке, открывающей сильную шею и часть груди. Его глаза горели темным, недвусмысленным огнем желания. На его губах играла торжествующая, хищная улыбка победителя, пришедшего за законной добычей. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком.

« Наконец-то,» – выдохнул он, и в его голосе смешались облегчение и нетерпение. «Игра в благородное ожидание закончена. Пора перейти к сути, моя невеста».

Елена отступила на шаг. Комната вдруг стала очень маленькой. Воздух – густым и спертым. Она стояла лицом к лицу со своей неминуемой гибелью, с воплощением кошмара. А под подушкой лежал маленький сверток – последняя, таинственная искра чего-то неизвестного в кромешной тьме. Спасение? Или последняя насмешка судьбы? Она не знала. Она знала только, что финал ее свободы, ее тела, ее самой, начался здесь и сейчас. И сопротивляться было нечем.