Глава 22. Пробуждение Мести

Утро. Серый, безрадостный свет пробивался сквозь щели в шторах, не в силах рассеять тяжелую мглу, нависшую над комнатой. Елена лежала неподвижно, уставившись в замысловатый узор балдахина. Казалось, каждое движение век требовало нечеловеческих усилий. Тело ныло, будто ее переехала карета. Каждое место, где касался Филипп, горело невидимым клеймом, каждый нервный узел отзывался тупой, глубокой болью, напоминая о навязанной близости. Каждый мускул кричал о глубочайшем унижении. Внутри – ледяная пустота, разорванная лишь клочьями отвращения и невыносимого стыда.

Она услышала, как он встал, потянулся с довольным мычанием. Его рука легла ей на бедро, привычно, как на свою вещь, пальцы впились в чувствительную кожу над свежим синяком, заставив ее внутренне сжаться.

«Спокойной ночи не было, моя будущая жена», – прошептал он хрипло, его губы коснулись ее плеча, оставив ощущение липкой гадливости. – «Но зато какой день сегодня будет. Первый день нашей настоящей жизни». – Он встал, начал одеваться, насвистывая. Звук резал слух, как нож, врезаясь в тишину, где еще витал запах его пота и насилия.

Елена не пошевелилась. Она слышала, как он уходит, как дверь за ним закрывается. Лишь тогда она медленно, словно древняя развалина, содрогаясь от пронзительной боли в пояснице и бедрах, поднялась с постели. Простыни были скомканы, в некоторых местах темнели подозрительные пятна. Воздух спертый, пропитанный его запахом и чем-то еще – насилием, свершившимся здесь, тяжелым, осязаемым и отвратительным.

Она подошла к тазу с водой, который Жизель уже поставила, но не успела наполнить. Служанка вошла как раз в этот момент, неся кувшин. Увидев лицо Елены – мертвенно-бледное, с огромными синяками под глазами, со ссадиной в уголке рта, с застывшим выражением нечеловеческой усталости и боли, – Жизель ахнула. Кувшин задрожал в ее руках, вода расплескалась на пол. Слезы мгновенно хлынули по щекам служанки.

«Ваше... Ваше Сиятельство...» – прошептала она, бессильно опускаясь на стул у стены и закрывая лицо руками. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. – «Что он с вами сделал... О Боже...»

Елена не утешала ее. Она молча подошла, взяла кувшин из ослабевших рук Жизель, в нем оставалось еще немного воды, и вылила воду в таз. Потом сняла изорванную ночную рубашку. Жизель вскрикнула снова, прикусив кулак. Тело Елены было покрыто синяками и ссадинами – фиолетовые отпечатки пальцев на запястьях и бедрах, багровые пятна на ребрах, длинные царапины на спине – безмолвные свидетельства его «любви» и «ласк». Казалось, не осталось ни пяди чистой кожи. Она взяла грубую мочалку, окунула ее в холодную воду и начала мыться. Не спеша. Методично. С невероятной, почти звериной силой. Она терла кожу, как будто хотела стереть самый ее верхний слой, содрать налипшую грязь, запах, воспоминания. Кожа горела под жесткой щетиной мочалки, но это было ничто по сравнению с внутренним огнем стыда. Красные полосы появлялись на плечах, груди, бедрах. Она не останавливалась. Жизель, сквозь слезы, поднялась и молча, дрожащими руками, стала помогать, поливая ей спину, подавая мыло. Никто не произносил ни слова. Только шорох мочалки, плеск воды и прерывистые всхлипы Жизель нарушали гнетущую тишину. Когда вода стекала по израненной спине, Елена вздрагивала, но стискивала зубы, продолжая свое жестокое очищение.

И вдруг, среди этого ритуала очищения, которое казалось бессмысленным, в памяти Елены вспыхнуло ярко: Сверток!

Она замерла, мочалка застыла в ее руке. Глаза, до этого тусклые и пустые, метнулись к кровати. К подушке. Туда, куда она в ужасе сунула то, что дала Мари, перед тем как открыть дверь кошмару.

Она бросилась к постели, отшвырнув мочалку. Боль в мышцах пронзила ее, но была проигнорирована. Руки, еще мокрые и дрожащие, впились в подушку, скинули ее на пол. И там, между простыней и тюфяком, лежал тот самый маленький, грубый сверток.

Елена схватила его. Грубая ткань была влажной от ее пота и слез. Она развернула его дрожащими пальцами. Внутри лежал аккуратно сложенный лист бумаги. Дорогой пергамент. Она развернула его.

Завещание.

Но не то, которое показывал Филипп. Совсем другое. Похожий каллиграфический почерк, подпись внизу, сургучная печать – та же, но... слова. Совсем другие слова.

«...завещаю и утверждаю, что все мое движимое и недвижимое имущество, включая поместье в Париже, земли в Нормандии, капиталы, драгоценности и прочее, переходит в полную, безраздельную и вечную собственность моей горячо любимой супруги, графини Елены де Вольтер...»

«...она является единственной и полноправной хозяйкой всего вышеупомянутого...»

«...она свободна распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению, без опеки или вмешательства кого бы то ни было, включая членов моей семьи...»

«...она вправе выбрать место жительства, образ жизни и, если пожелает, вступить в новый брак по своей воле и выбору...»

«Моя воля заключается в том, чтобы все мое имущество досталось исключительно моей супруге, графине Елене де Вольтер, как изложено выше. Только в том случае, если она не переживет момента вступления в наследство по сему завещанию или, вступив в наследство, не оставит после своей смерти действительного завещания, распоряжающегося этим имуществом, — все мое имущество завещается Приюту для Брошенных Детей имени Святой Елены в Руане, Нормандия, для использования в его уставной деятельности.»

Слова плыли перед глазами. «Полная хозяйка». «Свободна распоряжаться своей судьбой». «Без опеки». «По своей воле». И подпись:«Любящий муж, Гаспар де Вольтер».

Осознание ударило, как обухом. Не волна, не поток – удар. Резкий, оглушающий, сбивающий с ног.

Ее обманули.

Филипп показал ей фальшивку. Подделку. Он украл у нее свободу, достоинство, тело. Он надругался над ее волей и доверием к памяти мужа. Он воспользовался ее беспомощностью, ее незнанием, ее доверием к памяти Гаспара. Он превратил ее в свою игрушку, в вещь, насилуя не только физически, но и юридически. Все это время она была свободной, богатой женщиной, а он удерживал ее силой и ложью, попирая ее права, готовясь сделать своей законной пленницей навсегда.

Горечь, ярость, дикое, неконтролируемое чувство глубочайшего предательства и осквернения поднялись в ней волной, выше страха, выше стыда, выше отчаяния. Физическая боль внезапно отступила перед всепоглощающей волной гнева. Она вскрикнула – негромко, хрипло, как зверь, которому нанесли смертельную рану. Бумага смялась в ее сжимающемся кулаке. Она рванулась к двери. Истерика, дикий, разрушительный вопль несправедливости рвался из ее груди. Она хотела ворваться к нему, бросить этот лист ему в лицо, кричать, царапаться, рвать на части!

Рука уже тянулась к скобе... И вдруг остановилась.

Она замерла на пороге своей комнаты, дыша тяжело, как загнанная лань, но в глазах уже не было безумия отчаяния. Сжатый кулак с драгоценной бумагой прижат к груди. Глаза, еще секунду назад полные безумной ярости, начали менять выражение. Ярость не ушла. Она кристаллизовалась. Превращалась во что-то твердое, холодное, смертоносное. Слезы высыхали, оставляя на щеках лишь солевые дорожки. Дрожь в теле стихала, сменяясь леденящей, железной собранностью. Боль в теле стала острой, четкой точкой опоры в этом новом, ясном мире мести.

Она подошла к зеркалу. Отражение было страшным: бледное лицо, как полотно смерти, огромные синяки под глазами – темные озера страдания, ссадина у рта, кровавая точка на разбитой розе. Следы мочалки, натертой до красноты кожи на шее и плечах, сливались с багровыми отпечатками его пальцев, создавая ужасающую карту насилия. Каждый синяк, каждая царапина кричали о вчерашнем кошмаре. Дрожь, мелкая, предательская, пробежала по ее рукам. Жертва. Вот кто смотрит на меня.

Но в этих глазах, таких же темных, как у Лии, горел уже не только страх или пустота. Там клокотал вулкан, сдерживаемый ледяной волей. И это было не отражение Елены де Вольтер в его чистом, сломленном виде. Это было нечто большее.

«Я – Лия Флёр. Я умерла от разрыва сердца, но не от насилия. Я не сломалась тогда, не сломлюсь и сейчас».

Она впилась взглядом в свои глаза в отражении, игнорируя ужас тела. «Это не со мной случилось,» – прошептала она, и голос, сначала дрожащий, набирал силу с каждым словом. «Не со мной. Не со мной! Это сделали телу. Телу Елены!»

Это было не отрицание. Это было разделение. Прием, знакомый ей по учебникам психологии, которые она штудировала в институте. Сознание может отделиться от травмы тела, чтобы сохранить ядро личности. Филипп овладел плотью графини, но он не коснулся души женщины из будущего. Лия осталась неприкосновенной за барьером этого насилия. Ее воля, ее разум, ее ярость – все это было цело, неоскверненно, просто погребено под шоком и болью.

«Он получил доступ к телу,» – продолжала она, глядя в глаза своему отражению, голос теперь звучал четко и холодно, как сталь. «Но не ко мне. Не к тому, кто я есть здесь, внутри. Он думает, что сломал меня? Он сломал только оболочку. И то – временно.»

Она коснулась пальцем ссадины у губ. Боль была острой, реальной. Но теперь она была... информацией. Напоминанием. «Эта боль... этот стыд... это не моя слабость. Это его преступление. Его клеймо. И оно станет его обвинением.»

Воспоминания ворвались снова: его довольное мычание утром, ощущение его руки на бедре – «как на свою вещь», липкий поцелуй. Волна тошноты и унижения накатила с новой силой. Она схватилась за край туалетного столика, костяшки пальцев побелели. «Не сейчас. Не сейчас».

Она глубоко вдохнула, отгоняя тошноту и унижение. Ей нужно было понять его. Не как жертва, а как... специалист. В памяти, как вспышка всплыло воспоминание. Лекция по психологии насилия. Профили агрессоров. «Некоторые... получают удовольствие не только от акта, но и от последующего страха, слома, покорности жертвы. Видеть ее униженной, запуганной – это продлевает их власть, их триумф.»

Прозрение. Острое, как бритва.

Филипп. Ему нравится видеть ее загнанной, сломленной, покорной. Его «будущая жена» – это трофей, вещь, лишенная воли. Его возбуждает ее страх, ее стыд, ее ощущение себя грязной и бесправной. «Это его топливо. Его власть».

В глазах отражения вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Ярость кристаллизовалась в алмазную твердость.

«Хочешь покорную жену, Филипп?» – ее губы искривились в подобие улыбки, лишенной всякого тепла, лишь ледяная усмешка Мести. «Хорошо. Будет тебе покорная жена.»

Правосудие.

Слова завещания горели у нее в мозгу. «Полная хозяйка». «Свободна». «Без опеки». У нее был документ. Законный документ. Самый главный документ в ее жизни. У Филиппа была сила, власть, наглость. Но у нее теперь был ЗАКОН. И этот закон был на ее стороне. Безоговорочно.

Мысль пронзила сознание, холодная и острая, как кинжал: «Правосудие придет с Бернаром. Но пока он едет... пока этот зверь считает меня сломленной игрушкой... Я могу начать свою расплату. Своими руками».

Волна ледяной, расчетливой ярости накрыла остатки истерики. Физическая боль, стыд, отвращение – все это сжалось в плотный шар ненависти, который стал топливом. Она была Лией Флёр, пережившей предательство и смерть. Она была Еленой де Вольтер, пережившей насилие и ложь. Теперь она была Местью, обернутой в израненную плоть. И Месть умела ждать... и умела притворяться.

Она медленно разжала кулак. Разгладила драгоценный, мятый пергамент. Каждое слово было теперь оружием. Каждая буква – гвоздем в гроб его власти над ней.

«Жизель», – голос ее звучал тихо, но с такой силой стали, что служанка выпрямилась, перестала плакать, впитывая эту новую, страшную твердость. – «Помоги мне одеться. Во все черное. Самое строгое. И надо послать за месье Бернаром. Скажи ему...» – Елена сделала паузу, ее губы тронула тонкая, ледяная черта, не имеющая ничего общего с улыбкой. – «...скажи ему, что графиня де Вольтер требует его присутствия. Немедленно. По очень важному делу. Делу о подлоге и узурпации власти. Делу о краже свободы.»

Она медленно провела рукой по лицу, как бы стирая остатки слабости. «Жертва была вчера. Сегодня... сегодня я оружие. Оружие, обернутое в израненную плоть Елены, с душой Лии, знающей психологию твоего гнилого нутра, и с Законом в руке.»

Она в последний раз взглянула в зеркало. Отражение все еще было изувеченным. Но теперь это был не конец. Это было начало. Начало конца Филиппа де Вольтера. Лия знала: путь к настоящему исцелению будет долгим, потребует времени и, возможно, помощи. Но прямо сейчас, чтобы выжить и победить, ей нужен был этот щит, этот меч из ярости и этот доспех из притворства. Ее свобода начиналась не с забытья, а с беспощадного возмездия. И первым шагом была идеальная ложь.