Глава 27. Звон Разбитого Обмана

Три дня. Три коротких, стремительных, как падающая звезда, дня. Они пронеслись в вихре мерзкого ожидания и тихой, сжирающей изнутри паники. Швеи, бледные от недосыпа, с красными от напряжения глазами, доделывали свое чудо – платье, которое должно было стать саваном свободы. Каждый стежок, каждая булавка казались Елене последним гвоздем в крышку ее гроба.

Она двигалась как автомат. Ела, что подавали. Отвечала на вопросы Анжелики и Филиппа их же слащавым тоном влюбленной дурочки. Но внутри все сжалось в ледяной, трепещущий комок страха. Каждый взгляд Филиппа, полный скрытой гадливости и торжества, каждый сладкий яд в голосе Анжелики – «Не волнуйся, дитя, все будет прекрасно!» – отзывались новой волной тошноты.

Филипп и Анжелика списывали ее бледность, тень под глазами, нервные движения пальцев на «естественное волнение сумасшедшей невесты». Они переглядывались, когда думали, что она не видит, и в их глазах читалось презрительное удовольствие. «Дурочка, не знает, что ей уготовано». Их вежливость была гладкой, как лезвие ножа, готового вонзиться ей в спину после произнесения роковых слов в церкви.

Время сжималось, как удавка. Свадьба. Сегодня.

Утро началось кошмаром. Швеи дрожащими руками помогали натянуть на нее тяжелый, ослепительно белый шелк, расшитый серебряными нитями. Платье было прекрасно и ужасно одновременно. Оно стягивало грудь, тяжелый шлейф волочился по полу, как кандальная цепь.

Елена вскрикнула, как только ткань коснулась кожи.

«Колючее! Оно колется! Как крапива!» – заныла она, беспомощно дергая руками и стараясь отодвинуться от швей. – «Снимите! Снимите немедленно! Оно меня режет!» Она начала тереть руки, изображая страдания, хотя шелк был гладким, как вода. Одна из швей чуть не заплакала от напряжения. Анжелика, наблюдавшая за процессом, сжала губы в тонкую ниточку.

«Это просто твое волнение, милая,» – произнесла она сладким, как патока, голосом. – «Шелк самый нежный. Ничего не колется. Продолжайте, девочки».

Елена почувствовала, как ледяная ярость подкатывает к горлу. «Нет? Тогда вот тебе!» Она сумела зацепиться шлейфом за ножку туалетного столика и рванулась вперед. Раздался неприятный звук рвущегося шва. «Ой! Помогите! Платье испорчено, как теперь замуж выходить? Все пропало!» – запричитала она. Филипп, стоявший в дверях и наблюдавший за этим фарсом, глухо застонал и отвернулся к окну, его плечи напряглись от сдерживаемой ярости. Анжелика бросила на него предупреждающий взгляд. «Ерунда, милая, маленький шовчик. Починим за минуту. Филипп, дорогой, не нервничай, выйди, подыши воздухом».

Елена смотрела в зеркало на призрак невесты с огромными, темными, полными немого ужаса глазами. Бернара не было.

Парикмахер укладывал ее темные волосы, вплетая жемчужные нити. Каждое прикосновение щипцов, каждое вплетенное зерно жемчуга было как удар молотка по гвоздю. Руки девушки дрожали. Бернара не было. Страх сжимал горло, подкатывал комом. Тошнота.

Елена решила сделать процесс невыносимым. При первом же касании теплых щипцов к волосам она взвизгнула:

«Ай! Горячо! Ты меня жжешь!» – и резко дернула головой, чуть не вырвав щипцы из рук парикмахерши. Та ахнула и отпрянула.

«Простите, Ваше Сиятельство, я... я только прикоснулась...» – залепетала она.

«Кусается!» – завопила Елена, когда парикмахерша попыталась снова поднести щипцы. – «Оно кусается, как змея! Убери эту гадость!» Она замахала руками перед лицом, отгоняя невидимых змей. Филипп, вернувшийся в комнату, замер в дверях, его лицо стало каменным. Анжелика быстро подошла и нарочито нежно взяла Елену за руки.

«Тише, дитя моё, тише», – заворковала она. – «Никаких змей. Это просто щипцы. Видишь?» Она показала на инструмент. «Прекрасная парикмахерша сделает тебе самую красивую прическу. Ты же хочешь быть красивой для Филиппа?»

Мысль о том, чтобы быть «красивой» для этого монстра, вызвала новый приступ тошноты. «Хорошо, мадам, играем дальше».

Елена замерла, делая вид, что успокаивается. Парикмахерша робко продолжила. Прошла еще минута. Бернара не было. Страх, липкий и холодный, снова сжал горло Елены. Еще одна бусинка... еще одна... Каждая секунда – шаг к пропасти. Но как только та аккуратно вплела первую жемчужную нить и закрепила шпилькой, Елена снова вскрикнула: «Больно! Эти камушки впиваются в голову!» – и резко дернула головой, срывая нить и рассыпая жемчуг по полу. Парикмахерша в ужасе схватилась за щеки. Филипп ударил кулаком о косяк двери.

«Черт возьми! Сколько можно терпеть эту...» – начал он, но Анжелика перебила его ледяным тоном:

«Филипп! Выйди! Сейчас же! Или я сама тебя выведу!» Она указала на дверь. Филипп бросил на Елену взгляд, полный такой ненависти, что она внутренне съежилась, но внешне лишь закусила губу, делая вид, что вот-вот расплачется. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. «Продолжайте», – тихо, но властно сказала Анжелика парикмахерше. – «Просто пришейте жемчуг покрепче. И побыстрее».

И вот она спускалась по лестнице. Белое видение обреченности. Внизу ждал Филипп. Он был ослепителен в темно-синем бархатном камзоле, шитом серебром. Высокий, статный, черты лица безупречны. Красивый дьявол у подножия ее Голгофы. Он улыбнулся ей – улыбкой победителя, хищника, наконец получившего свою добычу. В его глазах не было ни капли любви, только холодное обладание. Елену передернуло. Она едва подавила рвотный спазм.

«Моя прекрасная невеста», – произнес он, протягивая руку. Голос звучал сладко, как сироп, и фальшиво, как треснувший колокол.

Елена положила свою ледяную ладонь на его. Прикосновение его кожи вызвало спазм отвращения, который она подавила. Она заставила губы растянуться в жалкую пародию на улыбку, но вместо того, чтобы идти к карете, она вдруг остановилась как вкопанная, уставившись на пышный букет белых роз, который Жизель поспешно подала ей в руки.

«Паук!» – завопила Елена истошным, пронзительным голосом, швырнув букет на мраморный пол. Лепестки роз разлетелись, как брызги крови. – «Огромный, черный паук! Он ползет по цветам! Убейте его! Убейте!» Она забилась в истерике, прижимаясь к Жизель, тыча пальцем в невидимого членистоногого. Филипп побледнел от злости, его рука сжалась в кулак. Он сделал шаг вперед, но Анжелика, стоявшая рядом, резко схватила его за локоть.

«Терпи, сынок,» – прошипела она так тихо, что услышала только Елена. – «Это ненадолго». Анжелика повернулась к Елене с медовой улыбкой: «Никакого паука, милая! Видимость! Просто волнение. Жизель, подбери цветы, быстро!» Лицо Филиппа было багровым, но он молчал, лишь нервно подергивая щекой.

Он повел ее к дверям, к ждавшей карете. Каждый шаг был пыткой. Солнце слепило, но для нее мир погрузился в туман. Звуки приглушились – смешки слуг, цокот копыт, слова Филиппа. Все плыло, как в дурном сне. Единственное, что она ощущала отчетливо – это ледяной страх, сковывающий все тело, и бешено колотящееся сердце, готовое вырваться из груди.

Церковь. Прохладный полумрак, запах ладана и воска. Ряды любопытных гостей – сливки общества, приглашенные поглядеть на счастливый союз... или на публичную казнь? Елену подвели к алтарю. Филипп стоял рядом, излучая самоуверенность. Она чувствовала его тепло, его запах – и это было невыносимо. Она сделала шаг, и ее длинная, как проклятие, фата зацепилась за резную ножку скамьи первого ряда. Раздался резкий звук рвущейся ткани.

«Ой!» – простонала Елена с преувеличенным испугом, дергая фату. – «Она меня держит! Не пускает! Это знак! Знак свыше!» Она начала беспорядочно дергать за фату, запутывая ее еще больше, нарочито неуклюже пытаясь освободиться. Священник поморщился. Гости зашептались. Филипп фыркнул и с силой рванул фату, оторвав кусок кружева. «Успокойся, дура!» – прошипел он ей в ухо, улыбаясь гостям. – «Стой смирно!» Анжелика бросила на него предостерегающий взгляд.

Священник начал говорить. Его голос гудел, как шмель в стеклянной банке. Слова о любви, верности, божьем благословении казались чудовищным кощунством. Елена не слышала смысла, только гул в ушах и стук собственного сердца. «Конец. Это конец. Жизнь закончилась, еще толком и не начавшись. Лео...»

Священник сделал паузу, окинув взглядом зал. Его голос прозвучал громко и четко:

«Если кто-либо из присутствующих знает причину, по которой эти двое не могут быть соединены узами святого брака, пусть скажет сейчас или хранит молчание вечно. Время говорить сейчас».

Гробовая тишина повисла под сводами. Секунда. Две. Лишь тиканье старых часов на хорах отсчитывало последние мгновения ее свободы. Бернара не было! Елена почувствовала, как подкашиваются ноги. Страх парализовал. «Надо задержать! Хоть на секунду! Любой ценой!» Ее рука судорожно дернулась и смахнула маленький флакон со святой водой, стоявший на краю аналоя. Стекло звонко разбилось о каменный пол, фиолетовая жидкость растеклась лужей.

«Ой-ой-ой!» – залепетала она, притворно пугаясь звука. – «Разбилось! Плохая примета! Очень плохая! Я не хочу! Не хочу выходить сегодня замуж! Сегодня Меркурий не в том ретрограде! Давайте перенесем свадьбу.» Она замахала руками перед лицом Филиппа, как будто отгоняя мух. В церкви воцарилась шокированная тишина. Филипп задрожал от бешенства. Его рука инстинктивно потянулась к ней, но Анжелика, сидевшая в первом ряду, резко встала и бросила ему истеричный, но полный запрета шепот: «Филипп! НЕ СМЕЙ! Терпи! Еще минута! Ради всего святого, терпи!» Лицо Филиппа стало пурпурным, жилки на висках надулись. Он стиснул зубы так, что казалось, они вот-вот треснут. Священник потрясенно смотрел на лужу и на «невесту».

Тишина.

Гробовая, давящая тишина. Тиканье часов на хорах звучало как удары молота. Елена закрыла глаза. Вот он. Предел. Край пропасти. Ее пальцы в перчатках впились в ладонь до боли. Страх достиг апогея, парализовав все. «Господи...»

Священник глубоко вдохнул, готовясь произнести следующие, роковые слова, которые навсегда отдадут ее во власть Филиппа. Он открыл рот...

СКРИП!

Тяжелая дверь церкви с шумом распахнулась. Свет уличного дня ворвался в сумрак храма. На пороге, тяжело дыша, стоял человек, заслоняя собой светящийся прямоугольник входа.

«Остановите церемонию!» – его голос, хриплый от спешки, но полный неоспоримой власти, гулко разнесся под сводами.

Филипп резко обернулся, лицо его исказила ярость. Анжелика в первом ряду вскочила, бледная как полотно.

«Продолжайте, святой отец!» – рявкнул Филипп, пытаясь перекрыть голос пришедшего. – «Это сумасшедший! Не обращайте внимания!»

Священник, ошеломленный, поднял руку, останавливая Филиппа. Он пристально посмотрел на человека в дверях.

«Почему я должен остановить таинство брака? Кто вы, сударь, и что дает вам право прерывать священный обряд?»

Человек шагнул вперед, в свет, падающий из окон. Рядом с ним, твердый и непоколебимый, стоял Бернар. Его лицо было каменным, но в глазах горел триумф. Человек с Бернаром выпрямился.

«Я – месье Лебрен, нотариус покойного графа Гаспара де Вольтера!» – его голос, привычный к оглашению важных бумаг, заполнил все пространство церкви. – «И я здесь, чтобы предотвратить чудовищное преступление и величайшую несправедливость!»

В зале пронесся шепот. Лебрен указал пальцем на Филиппа и Анжелику, сидевшую теперь, как вкопанная, с лицом, лишенным кровинки.

«Эти люди! Граф Филипп де Вольтер и его мать, Анжелика де Вольтер! Они подменили настоящее завещание графа Гаспара! Они обманом заманили графиню Елену в свои сети, чтобы лишить ее законного состояния, оставленного ей любящим мужем! Они планировали после этой лживой свадьбы отправить ее в монастырь Святой Клары, где уже содержится по их милости бывшая жена графа Филиппа, Клеманс де Вольтер! Все это – гнусный, расчетливый обман ради наживы!»

Шепот превратился в гул. Гости переглядывались в шоке, в ужасе. Анжелика закачалась, схватившись за сердце.

«Это бред! Чистейший бред!» – завопил Филипп, но в его голосе слышалась паника. Он схватил Елену за руку, пытаясь притянуть к себе, его пальцы впились ей в кожу сквозь перчатку. – «Не слушайте его! Елена, скажи им! Скажи, как мы любим друг друга! Клеманс просто спятила, ее словам верить нельзя! Она опасна!»

Елена рванула руку, освобождаясь от его мерзкой хватки. Она отшатнулась от него, как от прокаженного. И в этот момент из-за колонны вышла еще одна фигура. Высокая, худая, в простом темном платье, но с гордо поднятой головой. Клеманс.

«Я спятила, Филипп?» – ее голос, тихий, но пронзительный, как лезвие бритвы, разрезал гул. В ее глазах горели годы унижений, предательства и несправедливого заточения. «Я спятила от того, что ты, алчный и бессердечный, бросил меня в монастырь, чтобы освободить место для более выгодной партии? Чтобы украсть состояние у вдовы собственного брата? О да, я спятила от твоей «любви»!»

Все взгляды устремились на Елену. Церковь замерла. Филипп пытался что-то крикнуть, но слова застряли у него в горле. Он протянул к ней руку – жест отчаяния и последней попытки манипуляции.

Елена медленно подняла голову. Она смотрела на Филиппа. В ее глазах не было ни безумия, ни покорности, ни страха. Там была ненависть. Чистая, ледяная, копившаяся месяцами. Она сбросила маску. Навсегда.

«Я тебя люблю?» – ее голос прозвучал тихо, но его услышали все. Он был как удар хлыста. Она усмехнулась – коротко, горько, страшно. – «Я тебя НЕНАВИЖУ, Филипп де Вольтер. Ненавижу каждую клеточку твоего подлого, вороватого существа!»

И, прежде чем кто-либо успел опомниться, она рванулась с места. Не к выходу. К Бернару. К спасению. К человеку, который не опоздал. Белое платье, символ лживого обета, взметнулось вокруг нее, как крылья испуганной птицы. Она влетела в крепкие, надежные объятия Бернара, спрятав лицо у него на груди. Спасена. Бернар обнял ее, защищая своим телом от шока, от злобы, от всего этого кошмара. Его голос, твердый и спокойный, прозвучал над ее головой:

«Все кончено, Ваше Сиятельство. Вы свободны».

Под сводами церкви воцарился хаос. Крики, возмущение гостей, вопли Анжелики, гневный рев Филиппа, пытавшегося прорваться к ним, но остановленного внезапно сгрудившимися мужчинами из числа гостей, возмущенных услышанным. Священник стоял у алтаря, потрясенно крестясь. Клеманс смотрела на Филиппа с ледяным торжеством.

Елена не видела и не слышала ничего этого. Она дрожала, прижавшись к Бернару, но это была дрожь не страха, а невероятного, оглушающего облегчения. Ледяная крепость рухнула. Не под натиском врага. Она растворилась в слезах свободы. Бернар пришел. Он успел. Правда восторжествовала. Ад закончился.

--------------------------------------------

Дорогие читатели! Я глубоко осознаю, что травма, подобная пережитой Еленой, оставляет тяжелые шрамы, и в реальности исцеление требует долгого времени, поддержки и профессиональной помощи. Однако наш роман – прежде всего история о силе духа, возрождении и исцеляющей силе новой любви. Поэтому путь героини к свету будет более стремительным, чем это возможно в действительности. Позвольте мне этой жанровой условностью подарить вам веру в то, что даже после самых темных ночей способна взойти заря новой жизни и чистой любви.