Глава 28. Чай Свободы и Дорога в Париж

Церковный хаос сменился холодной, методичной машиной правосудия. Прибыли полицейские – не театральные стражи порядка, а суровые, опытные чины в мундирах XVIII века, пахнущие конской сбруей и прагматичной жестокостью эпохи. Запах ладана смешался с запахом официальных бумаг и пота допросов.

Разбирательство было долгим, утомительным, как вытягивание занозы. Допросы свидетелей, сличение показаний, изучение представленных Бернаром и Лебреном документов – настоящего завещания Гаспара и экспертного заключения о подлоге. Ярче всех горели факелы показаний Елены и Клеманс. Они сидели рядом – бывшие враги, ныне союзницы по несчастью, скрепленные ненавистью к одному человеку.

Елена, уже переодетая в простое, но достойное платье (белое свадебное было сброшено как оковы), говорила четко, холодно, с ледяной ясностью. Она описывала домогательства Филиппа, психологический пресс Анжелики, подмену завещания, их планы о монастыре. Ее слова были отточенными кинжалами.

Клеманс, все еще бледная, с тенью монастырского затворничества в глазах, но с неожиданной твердостью в голосе, дополнила картину. Она рассказала, как Филипп, женившись на ней ради ее немалого приданого, методично сводил ее с ума в глазах общества – изоляцией, моральным и физическим насилием, мелкими унижениями. Как врачи, подкупленные Анжеликой, признали ее «нестабильной» после попытки отравить Елену – попытки, спровоцированной годами ревности и отчаяния. Как ее состояние плавно перетекло в руки Филиппа под благовидным предлогом «опеки». И как та же участь ждала Елену.

«Он хотел повторить схему», – закончила Клеманс, глядя прямо на следователя. Ее голос дрожал, но не от страха, а от давней, копившейся ярости. – «Только Елена оказалась… умнее. И смелее».

Анжелика сидела, как изваяние, ее надменность сменилась каменной маской. Филипп бушевал, отрицал все, пытался очернить Елену, называя ее «спятившей истеричкой», но его слова тонули в море фактов и свидетельских показаний. Жизель тихо подтвердила наблюдения за здоровьем Елены и давлением на нее. Даже некоторые слуги, ранее боявшиеся, нашли в себе смелость шепнуть правду об атмосфере в доме.

Выводы полиции были сухими и неумолимыми: «Достаточные основания для передачи дела в суд». Имущество Клеманс подлежало возвращению. Елену признавали свободной от каких-либо обязательств перед Филиппом де Вольтером и его матерью. Анжелику и Филиппа под конвоем увели – его в камеру предварительного заключения, ее – под домашний арест в ожидании суда.

В опустевшей, но уже дышащей свободой гостиной замка де Вольтер сидели две женщины. На столе дымился чайник – крепкий, душистый чай, который Жизель налила в тонкие фарфоровые чашки с таким благоговением, будто это была амброзия. Елена и Клеманс. Бывшая графиня и бывшая узница монастыря.

Они молча пили чай. Горячая жидкость обжигала губы, но это было приятное, живое ощущение. Первый глоток свободы после долгой засухи страха и лжи. Тишина была не неловкой, а общей, наполненной пережитым кошмаром и невероятным облегчением.

«Куда теперь?» – наконец спросила Елена, глядя на Клеманс поверх чашки. Ее голос был спокоен, устал, но в нем не было прежней ледяной брони.

Клеманс горько усмехнулась. Она отставила чашку, ее пальцы нервно перебирали складки простого платья.

«Куда?» – повторила она. – «Не знаю. Честно. Мои родители… они готовили меня только к одному – быть женой. Украшением салона, хозяйкой поместья, матерью наследников. Я умею вышивать, вести счеты, принимать гостей. Но быть… просто собой? Свободной?» – Она пожала плечами, и в этом жесте была вся трагедия женщины ее времени. – «У меня нет состояния, Елена. То, что вернут… это лишь часть. И нет дома. Тот дом, где я выросла… давно продан или заложен. Я – никто. И нигде».

Лия, скрытая в Елене, сжала сердце. Она не знала, как жила настоящая Елена до своего прихода. Была ли она счастлива с Гаспаром? Страдала ли? Но это уже не имело значения. Теперь она – Елена де Вольтер. И эта жизнь, со всеми ее шрамами и свободой, принадлежала ей. Вся – впереди.

«Поедем со мной», – сказала Елена просто, без пафоса. – «В Париж. В мой дом. Тот, что оставил мне Гаспар».

Клеманс резко подняла на нее глаза. В них мелькнуло недоверие, страх, а потом – горькая ирония.

«С тобой? Ты уверена?» – Она наклонилась чуть вперед. – «А вдруг я… все же попытаюсь тебя отравить? Старые привычки, знаешь ли…» – Попытка шутки звучала хрипло, но в ней была капля старой Клеманс, той, что могла быть язвительной и сильной.

Елена рассмеялась. Настоящим, чистым смехом, который давно не звучал в этих стенах. Звук был таким неожиданным и искренним, что Клеманс сначала вздрогнула, а потом… тоже тихо засмеялась. Сначала неуверенно, потом все громче. Это был смех сквозь слезы, сквозь боль, сквозь года унижений – смех освобождения и нелепости ситуации.

«О, Клеманс!» – выдохнула Елена, утирая слезинку. – «Если ты попробуешь, у меня есть целая команда спасения!» – Она кивнула в сторону дверного проема, где маячила тень Жизель, и в сторону кухни, где, наверное, хлопотала Мари. – «Бернар сторожит документы, Мари дегустирует чай, хотя она больше не будет этого делать! Не должен ребенок этим заниматься. А Жизель… Жизель просто излучает добро. Мы тебя окружим добром!»

Девушки снова рассмеялись. На этот раз смех был легче, свободнее. В нем была не только горечь прошлого, но и робкая надежда на будущее.

Клеманс откинулась на спинку стула, смотря на Елену. В ее глазах было что-то новое – уважение? Признательность?

«Ты… невероятная, Елена», – сказала она тихо. – «После всего, что я…» – Она запнулась. – «Спасибо. И… прости. За все. Я была слепа и жестока».

Елена протянула руку через стол. Клеманс после мгновения колебания взяла ее. Руки были холодные, но крепкое рукопожатие скрепило негласный договор.

«Прошлое – прошло», – сказала Елена твердо. – «Теперь – вперед. В Париж».

Вещей брать было нечего. Ничего из этого дома, пропитанного ложью, насилием и алчностью, им не было нужно. Елена забрала только самое ценное – Жизель и Мари. Девушки уже ждали у кареты, их лица сияли надеждой и преданностью. Клеманс, с помощью одной из горничных, симпатизировавшей ей, сумела отыскать свои личные украшения – не фамильные драгоценности Вольтеров, а те, что были подарены ей родителями или куплены до замужества. Они почему-то уже пылились в шкатулке Анжелики. Клеманс взяла их без тени сомнения.

Карета, уже поданная Бернаром (он казался невозмутимым, но в глазах светилось глубокое удовлетворение), стояла у подъезда. Не та помпезная свадебная карета, а простая, крепкая дорожная карета Елены.

Они сели внутрь: Елена, Клеманс. На козлах – Бернар. Рядом с кучером – место для Жизель. Мари устроилась на откидной скамеечке внутри. Дверцы захлопнулись.

Бернар скомандовал. Карета тронулась, увозя их прочь от мрачных стен замка де Вольтер, прочь от кошмара, прочь в новую жизнь.

Елена взглянула на Клеманс. Та смотрела в окно на удаляющийся замок. На ее лице не было ни сожаления, ни радости. Было спокойствие. И усталость. И – надежда.

«Навстречу приключениям?» – тихо спросила Елена, накрыв руку Клеманс своей.

Клеманс повернула к ней лицо. В уголках ее губ дрогнул слабый, но настоящий намек на улыбку.

«Навстречу приключениям», – подтвердила она. – «И дай Бог, чтобы они были… спокойнее. Или хотя бы – честнее».

Карета катила по дороге, увозя их в неизвестность Парижа, в новую главу, где две сломленные, но не сломленные женщины могли начать все заново. С командой спасения за спиной и свободой – впереди.