Глава 42: Ароматы и Сомнения

Утро пришло, но не принесло ясности. Елена двигалась по привычным ритмам, словно автомат: утренний туалет, выбор платья (простое, серо-голубое, без лишних украшений), спуск в столовую. Марфа, как всегда, превзошла себя – на столе дымились воздушные круассаны, нежнейший омлет с трюфелями, свежие фрукты и ароматный кофе. Запахи были восхитительны, но вкус казался Елене пресным, как бумага. Она клевала вилкой, глядя в окно на подстриженные кусты сада, видя не их, а пронзительные темные глаза, которые преследовали ее всю ночь и теперь не отпускали.

Леонард де Виллар. Имя звучало в голове навязчиво, как стук метронома. Может, он Лео? Та безумная идея, рожденная сном, казалась абсурдной при дневном свете. Слишком невероятно. Слишком похоже на отчаянную попытку подсознания оправдать разрушительное влечение к опасному человеку. Но почему тогда этот взгляд будил такое глубинное эхо? Почему его запах, всплывший в памяти, заставлял сердце биться чаще? Она ловила себя на том, что сравнивала черты – реальные черты графа, мельком виденные на балу, с чертами ее Лео, которые начали слегка размываться за десять месяцев жизни в новом теле. Сходство? Или просто желание его увидеть? Она не знала. И это незнание сводило с ума, высасывая силы.

«Елена? Ты уже здесь», – голос Клеманс прервал ее размышления. Подруга вошла, ее лицо выражало легкую обиду и беспокойство. – «Почему ты уехала с бала без меня? Я искала тебя повсюду! Если бы я знала, что ты собираешься уехать, я бы немедленно последовала за тобой».

Елена вздохнула внутренне, натянув привычную маску спокойствия. «Прости, Клеманс. Я просто… устала. Очень. Мне нужно было воздуха, тишины. Я не хотела никого беспокоить», – ответила она, избегая прямого взгляда.

Клеманс присела напротив, изучая лицо подруги. «Ты уверена? Может, тебя кто-нибудь обидел?»

«Нет, нет», – поспешно отмахнулась Елена. – «Просто усталость. Балы – не мое, как ты знаешь». Клеманс не выглядела до конца убежденной, но кивнула, принимая объяснение. Елена почувствовала укол вины за ложь, но мысль о том, чтобы обсуждать Леонарда с кем-либо, особенно с Клеманс, была невыносима.

Букет от Шарля стал неожиданным, но предсказуемым глотком нормальности. Нежные розовые пионы, белые фрезии и кружево папоротника – мило, свежо, трогательно. Записка была исполнена его обычной теплой заботливостью: семья де Сен-Клу приглашала ее на ужин сегодня вечером, надеясь, что она отдохнула после бала и готова к приятному обществу.

Усталость, накопившееся раздражение от собственных мыслей и какое-то капризное желание побыть одной нахлынули на Елену волной. Почему она должна поддерживать эти надежды? Шарль – ребенок, пусть и девятнадцатилетний. Добрый, искренний, но абсолютно не готовый к жизни рядом с ней, с ее багажом, ее тайной, ее… сложностью. Его родители, эти милые, любящие люди, словно не видели пропасти между их сыном и вдовствующей графиней. Как они уберегли его от жестокостей света? Чудом. И она чувствовала себя гадко, понимая, что не может, а может, и не хочет, быть тем самым чудом, которое его «исправит» или сделает счастливым по их сценарию.

«Может, просто согласиться?» – мелькнула предательская мысль, пока она диктовала ответную записку Бернару. – «Семья – прекрасная. Дом – спокойный. Шарль – преданный. Никаких бурь. Никакого Леонарда де Виллара. Кандидаты в женихи действительно отвалятся...»

Но мысль эта вызвала лишь тошнотворный комок в горле. Это было бы предательством. И по отношению к Шарлю, которого она искренне жалела и хотела оградить от разочарования, и по отношению к себе самой. Она не могла променять свою сложную, но настоящую жизнь на удобную клетку. Она отправила вежливый, но твердый отказ, сославшись на все ту же усталость и желание побыть одной. И сразу после того, как Бернар удалился с запиской, ей стало гадко от собственной слабости и этого мимолетного каприза. «Нет. Не ее путь».

Каково же было ее удивление, когда ближе к полудню Бернар доложил о прибытии… всей семьи де Сен-Клу. «На обед, мадам. Они были крайне обеспокоены вашим отказом и состоянием здоровья», – пояснил управляющий, и в его глазах читалось легкое недоумение.

Елена, застигнутая врасплох в простом домашнем платье, не успела даже толком собраться с мыслями, как гостиная наполнилась шумом и беспокойной энергией семьи.

«Дорогая Елена!» – воскликнула маркиза, бросаясь к ней с распростертыми объятиями, от которых пахло дорогими духами и искренним волнением. – «Мы так испугались, получив твой отказ! Бернар сказал – усталость… Боже мой, после такого вечера! Мы просто не могли оставить тебя одну!»

Маркиз де Сен-Клу, его доброе лицо было омрачено тревогой, крепко пожал ей руку: «Простите нашу наглость, графиня. Но мы не находили себе места! Шарль просто извелся». Юноша стоял чуть поодаль, пунцовый от смущения, но его глаза сияли облегчением при виде Елены.

«Мы решили, что лучший способ подбодрить – это привезти тебе немного солнца и сладостей!» – продолжила маркиза, указывая на коробки от знаменитого парижского кондитера, которые вносила прислуга. – «И конечно, сами приехали. Надеемся, не слишком обременили?»

Елена, подавляя вздох и натягивая улыбку, постаралась быть любезной: «Вы слишком добры, месье, мадам. Я тронута вашей заботой. Правда, я просто нуждалась в покое, но ваш визит… очень мил».

Обед, вопреки ее опасениям, прошел… превосходно, на поверхности. Они были обаятельны и ненавязчивы, сыпали светскими сплетнями, чтобы развлечь ее. Шарль сиял, просто находясь рядом. Его сестры щебетали о нарядах и предстоящих балах. Но Елена чувствовала легкое напряжение, витавшее в воздухе. Взгляды, которыми обменивались старшие де Сен-Клу, их чуть более пристальное внимание к тому, как она и Шарль общаются – все говорило о неозвученных надеждах. Они пока не решались на решительный разговор, и Елена была им за это безмерно благодарна.

Перед отъездом, когда карета уже была подана, маркиза обернулась к Елене и Клеманс, игравшей роль молчаливой компаньонки: «Дорогие мои, у нас возникла чудесная идея! Мы с мужем подумываем отправить наших девочек к морю на несколько недель. Морской воздух – лучшее лекарство для юности! И мы подумали…» – она бросила многозначительный взгляд на Клеманс и Лисбет, тихо игравшую в углу с куклой, – «не отправиться ли вам вместе? Мадемуазель Клеманс и маленькая Лисбет? Детскому организму это было бы чрезвычайно полезно! А вам, Елена, дало бы возможность отдохнуть в тишине».

Клеманс взглянула на Елену, озадаченная и немного растерянная предложением. Елена же почувствовала волну искренней благодарности и облегчения. Это был элегантный способ дать ей передышку и отвлечь Клеманс. «Это… превосходная мысль, мадам!» – воскликнула она с неподдельным энтузиазмом. – «Морской воздух действительно творит чудеса. Дорогая Клеманс», – она повернулась к подруге, – «тебе стоит серьезно обдумать это предложение. Для Лисбет это было бы замечательно».

Клеманс, все еще смущенная, но тронутая заботой, кивнула: «Да, я… я подумаю. Спасибо, мадам».

Прощались как старые, добрые друзья. Елена проводила их до кареты с искренним чувством облегчения и легкой грусти. Они были так добры... и так далеки от понимания ее реальности.

Чтобы отвлечься, она погрузилась в дела. Проверила успехи Луки у месье Ренуара – мальчик делал поразительные успехи, его обоняние было даром свыше. Алиса показывала новые образцы кремов – их качество и изысканность ароматов подтверждали, что их совместный бизнес в области косметики имеет блестящие перспективы. Материалы для Коллет были доставлены – скоро девушка закончит обучение и сможет начать творить в поместье. Все шло как по маслу, все было хорошо, стабильно, перспективно. Это должно было успокаивать. Но фоном, как назойливая мелодия, звучало: Леонард. Леонард. Леонард.

Под вечер, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая кабинет Елены в теплые золотистые тона, а она снова зарылась в бумаги – сметы, рецепты, эскизы флаконов – Бернар постучал и вошел. В его руках был… шедевр.

Букет. Огромный. Роскошный. Не просто букет, а заявление. Белые орхидеи невероятной чистоты и совершенства, их причудливые лепестки казались выточенными из фарфора и покрытыми тончайшим слоем перламутра. Они возвышались над морем изумрудной зелени – папоротников, эвкалипта, веточек мирта с мелкими, как жемчуг, ягодами. Тончайшие белые фрезии, почти невесомые, добавляли воздушности. Было в этой композиции что-то… царственное и хрупкое одновременно. Монументальное изящество. И аромат… Не тяжелый, а удивительно тонкий, холодновато-сладкий, с древесными нотами зелени и едва уловимым теплом ягод мирта. Он наполнил кабинет мгновенно, вытесняя запах бумаги и чернил.

Елена замерла, забыв о документах. Рука сама потянулась к маленькому конверту, прикрепленному к стеблю одной из орхидей. Ее пальцы слегка дрожали, разрывая бумагу.

«Леонард Виллар надеется, что аромат этих цветов наполнит вашу гостиную и принесет вам хорошее настроение».

Просто. Галантно. Никаких излишеств. Просто… пожелание хорошего настроения.

Внутри Елены что-то сорвалось с цепи. Тихий, восторженный визг эхом отозвался в самой глубине ее существа, где пряталась Лия – девушка, безнадежно влюбленная в недосягаемого Лео. Это же невероятно, безупречно, идеально! Аромат ласкал обоняние, вызывая мурашки по коже. Сердце бешено колотилось, сжимаясь от чего-то похожего на чистую, неподдельную радость. Он старался. Он не лез с оправданиями, а просто… дарил красоту. Он. Леонард. Лео? Неважно. Он.

Искренняя, непроизвольная улыбка расцвела на ее губах, теплая и мягкая, какой не было давно. Она поднесла одну из орхидей к лицу, вдыхая холодную сладость, позволяя себе на мгновение утонуть в этом восхитительном ощущении. Пальцы сами потянулись к подписи на записке. "Л. В." Тот самый инициал. В эту секунду ей хотелось верить. Хотелось крикнуть «Да!» этому опасному, неотразимому магниту, звавшему ее из глубин души и памяти.

Но улыбка медленно сошла с ее лица, словно лепестки увядающего цветка, сменившись привычной маской сдержанности и внутренней боли. Холодный разум, как стальной щит, опустился перед волной чувств. Нет. Нет! Красота – это оружие таких, как он. Очарование – их доспехи. Этот букет, эта записка – всего лишь первый, изысканный шаг в изощренной игре охотника, в которой она была назначена трофеем. Он сделает ей больно. Он не умеет иначе. Ее Лео из прошлой жизни сделал больно одной ночью и оставил вечную пустоту. Этот Леонард, циничный светский лев, сделает больно так же осознанно и, возможно, с еще большим удовольствием. Она знала это. В костях, в крови, в разбитом когда-то сердце Лии. Радость сменилась леденящим страхом, а восторг – горечью предательства самой себя. «Как я могла? Как я могла даже на миг поддаться?»

«Бернар», – ее голос прозвучал ровно, холоднее январского ветра, хотя внутри все еще дрожало от только что пережитого восторга и ужаса. – «Отправьте букет обратно. Графу де Виллару. И передайте это». – Она быстро набросала на листе бумаги знакомые, отточенные слова, загоняя дрожь воли в каждую букву:

«Мсье Виллар,

В моей гостиной достаточно цветов, чтобы поддерживать настроение. Ваши же излишества в них не нуждаются.

Е. д.В.»

Бернар, лицо которого осталось непроницаемо вежливым, лишь склонил голову. Он бережно взял записку для отправки Леонарду и вышел, унося с собой роскошное, ароматное искушение, оставив в кабинете лишь призрачный шлейф холодной сладости орхидей. Записку от него Елена оставила у себя.

Елена осталась одна. Запах все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом чернил, напоминая о мимолетном безумии. Она взяла записку Леонардо. Теплая бумага обжигала пальцы. Простые слова. «Хорошее настроение». Она провела пальцем по подписи. «Л. В.» В глубине души что-то снова пискнуло – жалобно, тоскливо, по утраченной возможности.

Она хотела быть с ним. Сильнее, чем хотела признаться даже себе. Это влечение было физическим, почти болезненным. Как жажда в пустыне после глотка воды, который лишь усилил муки. Но страх был сильнее. Страх повторения боли, страх быть использованной, выброшенной, разбитой вновь. Страх, что он – не Лео, а лишь его темное, искаженное отражение в этом жестоком мире, или, что еще страшнее – точно такой же, каким был ее Лео.

«Нельзя», – прошептала она в наступающую тишину кабинета, сжимая записку в руке так, что бумага смялась, пытаясь раздавить в себе слабость и тоску. – «Никогда нельзя. Никогда больше».